Глядя на солнце. История мира в 10 1/2 главах. Англия, Англия - Джулиан Патрик Барнс

В восемьдесят семь Джин впервые закурила. Сигареты наконец-то были объявлены безвредными; после ужина она щелкала зажигалкой и, смеживая веки, затягивалась каким-нибудь пряным воспоминанием из прошлого века. Всем остальным сигаретам она предпочитала «Намберс», которые поначалу выпускались с пунктирной разметкой на восемнадцать «средних курительных единиц». Эти СКЕ были пронумерованы от первой до восемнадцатой – благожелательная уловка фабриканта, имеющая целью сообщить потребителю, какую часть сигареты он успел скурить. Однако года через два-три, летом, когда темы для обсуждения в сети были наперечет, разгорелась дискуссия (которая, по мнению производителей, вышла из-под контроля) о том, не препятствует ли такая нумерация «Намберсов» свободному выбору потребителя. Под влиянием общенационального опроса, затронувшего восемь процентов населения, и нескольких вопиющих эксцессов (автомобиль коммерческого директора был пунктирами расчерчен на восемнадцать полос от капота до багажника) фабриканты согласились выпускать непронумерованные «Намберсы».

Тем не менее Джин по-прежнему безотчетно верила, что ее сигарета рассчитана на восемнадцать затяжек. Шесть, шесть и шесть; после каждой трети она делала паузу. Первые шесть затяжек переполняли ее внезапной радостью: это были новые вспышки жизни. Вторые шесть были не столь активными: она пыталась удержаться на той высоте, которой наивно достигла без труда; последние шесть были отмечены приливом смятения: тлеющий пепел у нее на глазах подбирался все ближе к ее пальцам, и время от времени ей хотелось превратить шесть в семь. Но это не делало никакой разницы.

Еще Джин полюбила сидеть на солнце. Вероятно, думала она, это как-то связано с кожей: она уплотняется по мере высыхания, идет пятнами, приобретая сходство с кожей рептилий, и человек даже начинает вести себя как ящер. Чтобы не видеть своих рук, она порой натягивала старые белые перчатки.

– У тебя зуд? – спрашивал Грегори.

– Просто прячу свои вегетарианские сосиски.

Грегори было под шестьдесят: он сохранил кроткую округлость лица, памятную Джин со времени их скитаний, а внезапно вспыхивающая в его взгляде сосредоточенность вызывала у нее в памяти те сущности, которые он созерцал на протяжении своей жизни: его радужную боевую эскадрилью самолетиков, его компьютерные шахматы и бледных подружек. Но омолаживать его теперь могла только память. Джин понимала, что сделалась матерью старика. Волосы его, считай, полностью поседели, очки в круглой золотой оправе выглядели как реликт, а уравновешенная, несколько ироничная манера держаться все больше напоминала о старческом педантизме. Дважды в неделю Грегори отправлялся на службу, а так – осваивал КОН и слушал джаз у себя в кабинете. Иногда Джин казалось, что всю его жизнь окутывает утренний туман, который никогда полностью не рассеивается.

Она больше не утруждалась разглядывать себя в зеркале. Не по причине тщеславия, а по причине отсутствия интереса. Любоваться или тревожиться можно только до определенного предела эластичности плоти, а потом ничего нового ждать не приходится. Ее постоянной прической сделался рыхлый узел; голову она не мыла вот уже несколько лет, отчего седина сменилась благоприобретенной желтизной. Как странно, думала она: в детстве была почти блондинкой, а во втором детстве волосы почему-то стали каштановыми и утратили детскую золотистость. В сравнении со своим прежним ростом она съежилась на пару дюймов, немного ссутулилась и, передвигаясь по дому, держалась за мебель. Следить за событиями общественной жизни она давно перестала; собственный характер уже не мнился ей столь существенным, как в прежние времена; глаза отчасти утратили голубизну и приобрели молочно-серый оттенок предрассветного неба, которое еще не определилось в отношении наступающего дня. Так бывает, когда кислородный баллон словно бы дает небольшую течь: окружающая обстановка делается несколько размытой и обнаруживает себя не сразу. Джин это сознавала, но, в отличие от тех давным-давно погибших летчиков, не давала воли дурной привычке насмехаться над старческими недугами, которая проявлялась у них при натужном движении к солнцу.

От случая к случаю Грегори пытался знакомить ее с другими глубокими стариками, но всякий раз терялся из-за полного отсутствия у нее какого бы то ни было энтузиазма.

– Меня же никогда не тянуло к старикам, – объясняла она. – С какой стати я должна интересоваться ими теперь?

– Ну, с ними ты могла бы… допустим… вспомнить былые времена, правда?

– Грегори, – отвечала она с убежденностью на грани суровости, – чужие былые времена меня не интересуют, а свои я привыкла держать при себе. Чтобы интересоваться стариками, нужно прежде состариться самой.

Грегори улыбался. Старость? У него даже не было страхового полиса. Фирма, конечно, предлагала ему полис на льготных условиях, но он отказывался. Знакомые говаривали, что страховой агент без собственной страховки уподобляется мяснику-вегетарианцу. Эта шутка его не задевала. Он кивал, а про себя думал, что мяснику вполне логично быть вегетарианцем: кто в течение дня разделывает мясные туши, тот вряд ли закажет дома к ужину нарубленное своими руками мясо. Даже если оно достается ему на льготных условиях.

В возрасте далеко за пятьдесят он начал подумывать о самоубийстве. Это были спокойные, почти умиротворяющие, взвешенные рассуждения, далекие от бурных мелодрам с молниями, рассекающими небо цвета копирки. Возможно, они как-то соотносились с отсутствием страхового полиса, условия которого не располагали к меланхолическим решениям, а то и запрещали – предположительно – меланхолические размышления на эту тему. Но столь же вероятно, что в первом десятилетии наступившего века в новостях постоянно фигурировали известия о самоубийствах. Говорят, что иные люди только потому и влюбляются, что наслышаны о любви; то же самое с большой степенью вероятности может относиться и к самоубийствам.

Ох уж эти стариканы, которые накладывают на себя руки. Грегори еще помнил некоторые имена: Фредди Пейдж, Дэвид Солсбери, Шейла Эйбли. Плюс имя, известное всем: Дон Джонсон. Как и следовало ожидать, пресса и телевидение неверно истолковали первые Самоубийства Престарелых Граждан. Авторы редакционных статей указывали, что эвтаназия существует на законных основаниях уже восемь лет, что государство обеспечивает лучшие в Европе средства Мягкой Кончины; тогда почему те люди решили покончить с собой так шумно и демонстративно, если не по причине глубокого психического расстройства? А если это так, значит необходимо усилить Службу гериатрического мониторинга по месту жительства и обеспечить более широкое распространение информационных материалов на льготных условиях.

Но кампания только набирала обороты. Первое число каждого месяца с марта по сентябрь 2006 года стало Днем престарелого мученика; заявил о себе Координационный комитет по самоубийствам престарелых граждан;