Шлюха - Нелли Аркан

стонать, когда проводят языком по моей щели, и им даже не надо меня об этом просить, потому что это само собой разумеется, надо кричать, иначе все стопорится, останавливается их туда-сюда, потому что они не получают удовольствия, да что с тобой такое, почему не кричишь, почему не кончаешь, понятия не имею, а впрочем, что вы знаете о моем наслаждении, ничегошеньки вы о нем не знаете, не знаете, что я могу наслаждаться молча или кричать без наслаждения, не знаете, что как раз женщинам-то женщины и лгут, да и вообще это неважно, знают мужчины или нет, верят или нет, а важно только это женское паскудство — растекаться оттого, что они единственные, кого слышно, единственные, кто умеет пускать своим голосом пыль в глаза, важна эта их привычка целовать другую женщину, показывая, кто из них двоих красивее, всегда, это в их природе, держать других женщин на расстоянии и привлекать к себе мужчин, приоткрывать дверь спальни, чтобы нельзя было войти, но только смотреть, оставлять щель между шторами, чтобы видно было, как они оголяются, и чтобы только им это было позволено, но мама, почему я не могу видеть папу голеньким, и почему он может тебя видеть голенькой, вот вопросы, на которые я никогда не получала ответа, вообще-то мне, наверное, отвечали, дескать, не положено, дескать, они мои папа и мама, а папы и мамы вполне могут видеть друг друга голенькими, если пожелают, но не дети, потому что дети слишком маленькие, а глазки у них слишком большие, в общем, мне, конечно, говорили что-то в этом роде, но этого было недостаточно, или я этого не хотела, я хочу сказать, такого ответа, вот почему я веду сама с собою вслух эти речи, которые топчутся вокруг одной и той же проблемы, всегда, которые без конца рассказывают трагедию нагих мужчины и женщины в постели, а впрочем, ответы ни к чему, если не задаешь себе правильных вопросов, это я тоже уже говорила, мне бы надо было у них спросить, почему сама-то я там оказалась, в их постели, и смотрела, как они видят друг друга нагишом, почему должна была слышать из-за двери, как они там шепчутся, что наконец-то остались одни, одни во всем мире, чтобы пошептаться между собой, и этот шепот означал для меня, что они хотели быть услышанными не будучи понятыми, вот почему я просыпаюсь по ночам от звука голоса — чтобы ни слова не упустить из сказанного в мое отсутствие, чтобы уловить наконец, что же привязывает их к жизни, пока они думают, будто я где-то в другом месте.

И если хорошенько подумать, то, что они шептались между собой, будто им приятно оставаться наедине, вовсе не означало, что они любили друг друга по-настоящему, я думаю, что они вообще никогда не шептались о чем бы то ни было, ни о чем не шушукались в прилегавшей к их спальне ванной комнате, отделанной розовой плиткой, куда мне входить запрещалось, потому что она была только для них, я их слышала однажды вечером из их постели, плача под одеялом, и, если подумать, моя мать, наверное, просила моего отца передать ей мыло, а отец, наверное, ответил, что оно кончилось, что ей надо было его купить, ей ведь все равно больше нечего делать, и так они, должно быть, тихонько попрекали друг друга в неспособности делать что-либо, должно быть, сваливали друг на друга свои промахи, переругивались приглушенными голосами, вместо того чтобы намыливаться по очереди или намыливать друг друга, сначала спину, потом грудь, внутреннюю часть бедер, затем половой орган, должно быть, они делали все, что можно, только не говорили друг другу о любви, потому что не верю я в это, не хочу, и даже если бы они расчувствовались, оттого что были в ванной голышом и намыливали друг друга, даже если бы щекотали друг другу соски кончиком языка, они смогли бы делать это, лишь закрыв глаза и воображая себе кого-то другого, лишь представляя себе некий параллельный мир, где они бы не были мужем и женой, им пришлось бы закрыть глаза на другое место и другую историю, на другое имя и другое тело, им пришлось бы разойтись по углам и мастурбировать на баночки с кремом, делая вид, будто моются, нет, они могли бы это делать, только отогнав от себя то, чему так и не удалось зародиться между ними, сообщничество тех, кто умеет смеяться над недостатками другого, кого волнуют вяло стоящие члены и отвислые груди, так что это мне надо было слышать их голоса там, где они не говорили друг с другом, надо было верить, что они лицом друг к другу, когда они поворачивались друг к другу спиной и торопились покончить со своим туалетом, надо, потому что я должна была понять, почему пла́чу одна в их постели, рассказывая себе истории о бедняжках и сиротках, почему сижу, зажав голову меж колен и убаюкивая себя, раскачиваясь вперед-назад, вправо-влево, стуча по матрацу ногами, как это делают безумные, когда им надоедает, что им некуда спешить, когда у них так много дней впереди, что им кажется, будто они разучились жить, и с тех пор я всегда вздрагиваю, оказавшись перед теми, кто любит друг друга, перед их комедией взаимной любви на парковой скамье, и мне всегда хватит коленей, кулаков и ног, чтобы защититься от чужого несчастья, слишком уж много пространства между ними, чтобы я туда не затесалась, слишком много тишины, чтобы я могла заснуть, слишком много спины, чтобы мне удалось поверить, будто это и есть жизнь, долгий монолог ног, стучащих по тому, что не было сделано.

И именно так, с головой, зажатой меж колен, я любила всех мужчин моей жизни, люблю моего психоаналитика, который не замечает, как ерзает мое тело на кушетке, когда мне становится тошно твердить о своей превращающейся в личинку матери и об ищущем удовольствий отце, когда мне хочется встать, чтобы показать ему, что я не только голос, и что один-единственный удар ногтями может сказать об этом столько же, сколько десять лет болтовни о том, что кроется за словами, что оставленные ими следы будут под стать ярости ребенка, требующего материнскую грудь, впрочем, кто знает, не спит ли он, уткнувшись головой в ладони и видя меня во сне, нагишом в ванной, кто знает, не мастурбирует ли он в тишине, чтобы придать немного жизни моим рассказам, вот чего я никогда