Жилец дома №5. Мистические истории о русской нечисти - Виктория Ли

«Ну это легче всего – усмехнулся про себя Георгий – уж спать в собственном доме меня уговаривать не надо».

Когда спускался с крыльца и пересекал двор, дернуло обернуться. Он глянул через плечо на дверь, а затем зачем-то на окна – оттуда, из-за чистого стекла на него глядела та самая красивая молодуха. Георгий замешкался, а женщина сладко и как-то сыто улыбнулась, зубы ее были покрыты красным.

В Полеховку вернулся поздно, и, едва поздоровавшись с женой, ушел спать. На следующий день трясся и ждал прихода Эдика. Однако так и не дождался. Ни в этот день, ни через три, ни через неделю. Спустя десять дней решился и, позвонив матери, осторожно упомянул Эдуарда. Мол, не знаешь, как там дела у друга детства? Когда Савельев услышал ответ, внутри зажглось чувство предвкушения, лихой радости, словно ему вот-вот преподнесут долгожданный подарок. Золотозубый Эдик, по словам матери, сел в тюрьму.

Просыпался Савельев тяжело, в последние недели после ритуала ему вообще казалось, что он блекнет, исчезает из настоящего мира. Как-то в ванной даже почудилось, что перестал отражаться в зеркале. Георгий тогда в ужасе сунул голову под ледяную струю, проморгался и ничего – отражение появилось. Но смотреть все равно было не на что – писаным красавцем его не назовешь. Скукожился, состарился, зубы зашатались. Полежав несколько минут в кровати, Савельев попытался встать – выходило плохо, ноги не очень слушались. Пока ворочался, несколько раз оперся на больную руку и та закровила. Раны от порезов и от дани хозяину так до конца и не зажили. Георгий вздохнул, а потом встрепенулся: «Где Ольга?».

На этот раз все-таки заставил себя встать и, даже не одеваясь, в одних трусах выбежал из спальни. В доме было пусто и холодно. Мужчина заметался, продолжая выкрикивать имя жены. Заслышав звук со двора, споро поковылял ко входной двери. В мозгу колотилось: «Она оставила, оставила, бросила меня». И, похоже, оказался прав – жена выходила за калитку. С громким, почти плаксивым воплем Савельев кинулся вдогонку. Ольга уже шла по улице, как ее нагнал насмерть перепуганный муж.

– Не бросай, Оленька! – кричал он совершенно по-детски, вцепляясь ей в руку. Так плачет ребенок, когда мать грозится, что оставит неслуха одного в чужом месте. Жена с досадой огляделась, замечая, как повысовывался глазастый соседский люд – стыдоба какая. А затем очень тихо проговорила:

– Гоша, ты же не одет, ну куда ты выбежал?

Георгий только сейчас осознал, что стоит посреди Полеховки практически голый. Но и смущение не заставило его выпустить руку Ольги.

– Ты уходишь от меня, – полувопросительно-полутвердительно прошептал он, – бросаешь.

Жена вздохнула и легонько сжала его ладонь:

– Не бросаю, я на рынок иду, я же тебе вчера говорила.

Савельев постарался припомнить, но вчерашний день походил на засвеченную кинопленку: то есть он безусловно был прожит, но вот воспоминания о нем выгорели добела.

– Я вернусь, – все также тихо прошептала Ольга, осторожно подталкивая мужа к калитке. – Ты ступай, простудишься ведь.

Георгий не двигался, и ей пришлось отвести его домой. Уложив мужа в постель, Оля еще раз заверила больного, что не бросит, и наконец ушла.

Когда дверь опять затворилась, мужчина крепко зажмурился. Он уже знал, чем чревато его одиночество. Ходики на стене щелкали, воздух вокруг остывал, промораживал, а еще через мгновение – щелк, с Савельевым заговорили.

– Не спишь, Гоша? Вставай. Пора службу служить.

Голос был такой же сытый и сладкий, как у той молодухи с выпачканными алым зубами. Теперь Савельев уже все понял, правда поправить все равно не мог.

«Службой» хозяин звал всякие мерзости – то соседских курей задушить, то кровью на церковный алтарь плеснуть. То вот солярки в колодец вылить – на следующее утро вода покрылась пахучей радужной пленкой. Колодец заколотили досками, а рядом со вторым организовали постоянное дежурство. Вода, конечно, почти у всех была из крана, но все равно.

Правда, спустя время и колодец, и алтарь, и куры показались невинными шутками. Однажды хозяин приказал засыпать песку в двигатель копейки соседа Саныча. Плохо разбирающийся в автомобильной механике, Георгий так и сделал, думал: ну заглохнет, испортится. Только через два дня Саныч разбился, машина отказала прямо на ходу…

После того случая, Савельев неделю не вставал, отнекивался, пил водку, чтобы заглушить жуткий голос, нашептывающий очередной приказ. Помогало плохо, только если совсем отключался. А в остальное время голубые глаза игрушки, которую Георгий решил использовать как сосуд, (ради шутки, тогда-то думал, что ворожит себе денежного помощника) загорались багрянцем; и Савельев замирал, зная, что совсем скоро увидит и беса. С появлением существа на горло ложились скользкие острые лапы и любое сопротивление становилось напрасным. Наверное, точно так же ощущали себя куры, которых Георгий душил по приказу хозяина.

В тот день ему велели украсть ребенка. Младенчика у одной из деревенских мам.

– Иди сейчас, днем – шептал бес, – баба как раз в огороде, дома никого. Если ребенок будет кричать, просто запихни ему в рот платок.

Георгий пошел, то и дело ежась, втягивая голову в плечи. Нужный дом находился на другой стороне улицы, и чем дальше мужчина уходил, тем страшнее становилось. Вот его сейчас поймают, узнают, что во всех бедах деревни виноват он – жалкий исхудавший человек. И ни один не поверит, что выхода у Савельева не было.

Зайдя в указанный бесом дом, мужчина обнаружил, что тот действительно пуст, за исключением кроватки, в которой спал ребенок. Подобравшись к деревянному краю, хотел было выхватить маленькое тельце, но не сумел. Младенец был таким беззащитным, таким хрупким, что у Георгия не хватило духу. Одно дело курицы или песок в машину по незнанию, и совсем другое – невинная душа. Замешкался на несколько секунд, потом услышал женский голос – окна были открыты, и мать, видно, собиралась проверить младенца. Не помня себя, Савельев выбежал из дома и, дико оглядываясь, помчался по пыльной улице. В голове гудело, и сквозь этот гул пробивался ледяной голос: «Вернись и закончи». Мужчина закрывал уши руками, кричал и, наконец, обессилив, завалился в соседнюю канаву.

Очнулся от прикосновения, за плечо его теребила соседка Мария Михайловна. Женщиной она была уже в летах с загорелым – печеным лицом и черными цыганскими глазами. Вот они-то и смотрели на Георгия с сочувствием и легким осуждением.

– Плохо тебе? – задала соседка не требующий ответа вопрос. Но Савельев все равно кивнул.

– Да уж, – подтвердила та, продолжая