То, что делает меня - Ида Мартин

– А у тебя ничего так, – одобрил Леха, присаживаясь на матрасы.

– А электричество откуда? – Тифон покачал лампочку.

– Ну так я же договорился. Сторожам плачу за него.

– А как моешься? – поинтересовалась Зоя.

Смурф посмотрел так, словно не понял, о чем речь.

– Ну, хоть морду иногда протираешь? – хмыкнул Тифон.

– Там бочка с водой есть. Я экономлю, но при желании можно и ванну налить. Сантехника же нулевая.

– Короче, – сказал Тифон, – дело такое: двум девчонкам нужно перекантоваться. Пусть они тут с тобой поживут.

– Придется заплатить, – негромко произнес Смурф, пряча глаза.

– У них денег нет.

– Так у меня ведь тоже нет. Я нищий. Бомж. А они и греться тут станут, и свет включать.

– Короче, уговоров и оплат никаких не будет, – сказал Трифонов. – Даю тебе один день найти им матрасы и одеяла. Нормальные. Не вонючие. Плитка электрическая есть?

– Ну, ты чего, Тиф? – заныл Смурф жалким голосом. – Ты же нормальный. Ты же человек. Сам мне денег давал и ножик швейцарский подарил. Ты же понимаешь, если бы у меня хоть что-то было, то не жалко, а сейчас я сам не знаю, как до конца месяца расплачусь.

– Кончай придуриваться.

Трифонов достал из-за пазухи пакет и помахал перед Смурфом.

Глаза того округлились и стали совершенно безумными, как у Горлума при виде Кольца Всевластия.

– Отдай быстро! – Смурф моментально вскочил на ноги, и гримаса злости исказила его прежде убогое и несчастное лицо. – Ты знаешь, сколько это стоит?

– А говорил, денег нет.

– Это не мое. Это на реализацию. Потом.

– Да знаю я, весь район говорит, что ты ТТ кинул. Заклад его обшманал.

– ТТ знает? – ужаснулся Смурф и еще больше побледнел. – Теперь он точно убьет меня. Отдай, пожалуйста, пакет.

Трифонов вытащил из большого пакета несколько маленьких прозрачных пакетиков, набитых белыми с большой буквой М таблетками, и кинул Смурфу.

– Остальное потом. Когда девчонки съезжать будут. И не вздумай в полицию стукануть.

План был простой. После школы в четыре часа Тифон с Зоей идут проверить, все ли подготовил Смурф, и договариться со сторожем, чтобы уж точно никаких проблем потом не было, а мы с Лехой едем к близняшкам. Они, усыпив хозяйку, выходят на улицу, надевают старые куртки Мироновых, и все дружно отправляются в Башню. Никаких сложностей.

Мы приехали и стали ждать у подъезда. Прошло минут тридцать. Я позвонил, но трубку никто не взял, поэтому пришлось подняться. Телевизор орал. Нам открыла Аня и со словами «у нас проблема» потащила в комнату.

Посреди кровати на спине, широко раскинув руки в стороны, с открытым ртом, лежала их хозяйка и издавала негромкий, но довольно неприятный звук «кх-кх-кх…». Она оказалась гораздо моложе, чем я думал, и не такая уродливая, как представлялось.

Аня была уже накрашена и полностью одета – в черной спортивной куртке от костюма и узких джинсах. Яна же сидела в халате на кровати возле хозяйки, с красными распухшими глазами и растрепанными волосами.

– Ты че, не собралась еще? – сразу наехал Леха.

– Там под ней мои рисунки, – всхлипнула Яна. – Я не могу их оставить.

– Никуда твои рисунки не денутся, – процедила сквозь зубы Аня. – Потом заберем.

– Но ты сама говорила, что мы больше сюда никогда не вернемся.

– Нарисуешь другие.

– Рисунки? – недоверчиво поморщился Леха. – Вы чего? Мне сказали, у вас вопрос жизни и смерти. Вам, девочки, сколько лет?

Он фамильярно положил руку Ане на плечо. В точности как какой-нибудь своей девятикласснице. Аня вздрогнула и зло скинула руку.

– Все нормально? – Леха помахал у нее перед глазами ладонью, словно проверяя зрение. – Мы вообще-то пришли с миром.

– Давайте ее на покрывале передвинем, – предложил я.

– Папка между ней и покрывалом, – Яна снова всхлипнула. – Я приготовила ее, чтобы не забыть, а эта карга притащилась и давай разговоры разговаривать. Кто знал, что с двух таблеток ее срубит так быстро?

– Так, сейчас суперметодику применять будем, «перекати-поле» называется, – Леха размял пальцы, как перед игрой на фортепьяно. – У меня мать всегда отца так ворочает.

Он подошел к раскинувшейся женщине, постоял над ней, посмотрел в лицо, затем осторожно двумя пальцами взял за рукав, приподнял ей одну руку и аккуратно перенес на живот. Хозяйка не пошевелилась, продолжая издавать противное «кх…». Леха опустился на освободившееся место, аккуратно уперся хозяйке в плечо и с легким нажимом стал толкать. Яна испуганно зарылась лицом в халат.

– Все из-за тебя, – зло бросила ей Аня и вышла из комнаты.

Вначале хозяйка недовольно подергала плечом, но Леха руки не убрал. Затем она перестала издавать дурацкий звук, а потом даже рот прикрыла и снова подергала плечом. Леха переместил руку ближе к ее спине. В наступившей тишине было слышно только, как шелестит его куртка. Но потом, о чудо, женщина сделала попытку перевернуться на бок, Леха еще поднажал, и она с громким вздохом, переходящим в мычание, все же отвернулась от него. С быстротой молнии Яна выхватила из-под нее папку.

Криворотов встал и довольно отряхнул руки.

– Учитесь, девчонки, как вам потом своих мужей ворочать.

– Спасибо! – Яна подлетела к нему и чмокнула в щеку.

Аня вернулась в комнату.

– Куда мы едем?

– Как? Вы не знаете? Ко мне, конечно, – и Леха, тут же воспользовавшись моментом, обнял их обеих с двух сторон за плечи. – Только будете называть меня – хозяин. Ясно? Иначе я не согласен.

Яна подняла голову и так выразительно посмотрела на Леху, что тот решил быть снисходительнее:

– Ладно, можно просто господин.

Аня раздраженно дернулась, но он удержал ее за плечо.

– Жалко, что ли? Тебе нетрудно, а мне приятно.

– Ладно, Лех, – сказал я. – Заканчивай, пусть оденутся. Давай на улице обождем.

– А чего на улице? Мы же теперь вместе жить будем. Тут не до стеснения, – и он совершенно по-хамски положил руку Яне на попу.

После чего я понял, что «акция протеста» не закончилась. Но девчонки, естественно, растолковали его настроения совсем иначе. Аня мигом схватила с туалетного столика какой-то флакон и, не раздумывая, распылила мощную струю прямо ему в лицо.

Запахло лаком для волос.

Криворотов захлебнулся в слезах, а я, еле сдерживаясь, чтобы не заржать, вытолкал его в коридор. Пока спускались вниз, он, кажется, не сказал ни одного приличного слова, но на улице успокоился