Всё как всегда - Клэр Ломбардо

Он оглянулся через плечо.

– На днях я подстригал газон и столкнулся с Эрикой; она упомянула, что хотела бы познакомить своего сына с Беном. Может, позвонишь ей?

– Что еще за Эрика?

– Живет в паре кварталов от нас – та, что по утрам бегает и катит за собой тележку с карапузом…

Джулия поморщилась:

– У нее еще лицо такое?..

– Джулия, прекрати.

Она посмотрела на него в упор – на этого человека, который вечно сглаживает все углы. Для собственных проблем у него, как правило, находились менее сложные решения, чем для ее заморочек, и так всегда. Одиночество, как ей уже казалось, переросло у нее в хронический недуг.

– И как мне с ней общаться? – спросила она.

– Ну, не знаю, – протянул он, стоя к ней спиной и роясь в холодильнике. – Как у мамашек заведено.

В ней мгновенно вспыхнула ярость.

– Что значит «у мамашек заведено»?

– Я просто хочу сказать… вы могли бы пойти прогуляться. Или, допустим, вступить в книжный клуб?

– Ах да, прогулки. Как в романах, материнская традиция.

– Ты прекрасно понимаешь, о чем…

– Лучше, я считаю, смерть, чем книжный клуб.

Поносить пригороды стало уже общим местом, она это понимала. Антропология собственной жизни представлялась ей в виде слоистых сланцев, зазубренных и ломких, крошащихся, но главное – неразличимо безликих. Она жила в иных пределах. Потом не жила в иных пределах. Вообще говоря, невелика разница: со временем любые пределы, повсюду, становились иными. Быть такой личностью – банальщина; об этом скучно даже подумать, печалиться на пустом месте, досадовать на самую легкую в мире жизнь. И все же она ничего не могла с собой поделать.

– Ладно, Джулия, забудь мои…

– Я просто не понимаю, что ты имеешь в виду, говоря «заведено у мамашек». Это все равно что сказать: «Ну, понимаешь, так заведено у мерзлячек». «Так заведено у праворуких». Можно подумать, мама – это особый биологический вид.

– Все ты понимаешь, Джулс. Неплохо, когда есть… какой-никакой круг общения.

– У меня есть ты, – указала она, и он смягчился.

– Конечно, – подтвердил он, а затем подошел к ней, обнял и прижался своей крепкой грудью к ее щеке.

Вообще-то, она ждала сегодняшнего дня, среды, когда можно отправить Бена в «Светлые улыбки» и – теоретически – выкроить спокойный день для себя; не выпуская изо рта сигареты, поехать на машине в Форест-Глен, побродить по лесу и растянуться, как на жертвеннике, на большом теплом валуне, где хотя бы некоторое время никто не будет на тебя глазеть. Но сейчас ей было паршиво: паршиво оттого, что она спит и видит, как бы сплавить ребенка, паршиво оттого, что у нее не получается рационально планировать время, духовно расти и заводить знакомства, сообразные возрасту.

– Как себя чувствуешь? – спросил Марк, отстраняясь, чтобы ее рассмотреть. – У тебя усталый вид.

И хотя это была чистая правда, хотя она проснулась в десять минут четвертого, хотя даже после четвертой чашки бесполезного кофе будет дергаться до заката и все равно вконец вымотается, ее слегка уязвили его слова.

– Если бы ты так лихо обхаживал меня на ранних стадиях, я бы, может, за тебя и не вышла, – сказала она, но забыла придать голосу легкости; в тот миг, когда эти слова слетели у нее с языка, она услышала, как они прозвучали.

Услышал это и Марк; его лицо – это родное лицо! – заметно вытянулось. Ей захотелось дать ему тычка.

– Ой, – вырвалось у него.

– Упс, – вырвалось у нее.

Он ничем не провинился, это точно.

Теперь настал ее черед мягко прикоснуться к нему, едва-едва, словно он обмазан чем-то липким.

– Прости, – сказала она в один голос с его словами «Я люблю тебя», и они будто бы соприкоснулись щеками на прощание: она слушала, как отворяется и захлопывается входная дверь – он уходил на работу.

Бальзамом на душу стало, как всегда, появление Бена – тот солнечным лучиком возник на пороге кухни: на щеке отпечатались складки наволочки, большие глаза моргали, разгоняя сон, ручонка сжимала мягкого игрушечного жирафа. Она почувствовала, как у нее распахнулось сердце, лицо осветилось улыбкой, а радость, которой вечно не хватало, устремилась к нему одному.

– А вот и мой дружок, – сказала она, и его личико тоже распахнулось, и она подхватила сына на руки, целуя попеременно то его, то жирафа, желая им доброго утра и вдыхая запах детства – само солнце.

«О боже, о боже, моему лучшему другу три года», – порой думалось ей. Недавно она попыталась объяснить это Марку, когда тот, выбирая по возможности доброжелательные выражения, отметил, что ей, вероятно, не помешало бы найти себе друзей из числа ровесников. Конечно, она знала, что Бен ей не друг, а ребенок, но почему-то не могла этого полностью усвоить, пока ей не указал на это Марк, и последовавшее одиночество – один слой одиночества поверх другого, оскудение какого-то пространства, и без того скудно населенного, – оказалось поразительно острым; в последнее время было так легко пнуть ее, лежачую, даже непреднамеренно (а Марк, милейший из людей, никогда не делал этого намеренно), потому что она всегда оказывалась поверженной: ее даже не пинали – о нее просто спотыкались, как о фиксированную дату… или о гнилушку… чтобы выпустить пар.

– Ты грустишь? – спросил Бен, чем ее удивил, и она подавила плач, хотя, конечно, сын привык к виду ее слез.

– Нет, что ты, – сказала она ему в макушку. – Мама очень счастлива.

Она чувствовала губами прядки его волос. Иногда у нее возникало яростное, инстинктивное желание его съесть.

– Сынок, родной мой, ты – мамино счастье, такое счастье.

* * *

Потом они ехали на машине в «Светлые улыбки», и Бен пересказывал ей свой сон про то, как некое существо, которое он называл «один Нокий Бигль», играло на детской площадке; герои снов Бена редко поддавались чему-либо, кроме течения времени: они лишь весело перемещались из одного места в другое. По большей части сны Бена оказывались именно такими: в высшей степени образными, нестрашными, в них все просто кружилось, а время шло.

– У нашего сына волк волка никогда не съест, – как-то раз в шутку сказала она Марку.

– А у мамы? – вклинился Бен. – Мы хотели волка приласкать, но не приласкали.

– Действительно, не приласкали! – согласилась она; ее притворная жизнерадостность граничила с манией.

Разговор прошел мимо нее. Сама она загадывала не далее чем на десять минут вперед, когда можно будет вырулить на скоростную магистраль и Replacements так грянут в ее дорогой аудиосистеме, что задрожит руль, хотя она знала, что ей будет не хватать