Всё как всегда - Клэр Ломбардо
– Там видно будет, – говорит она, а потом, прежде чем Альма успевает возразить: – У тебя гости?
Из гостиной до ее слуха доносятся как минимум два голоса, в одном из которых безошибочно узнается Марго Сингх.
Альма бросает жестянки в бачок для утилизируемых отходов.
– Н-да.
Ее дочь отказалась делиться какими бы то ни было насущными сведениями о Марго, и в частности о том, какие узы их связывают; все попытки Джулии выведать подробности таких отношений встречаются насмешками и молчаливым утверждением, что материнские понятия об отношениях давно закоснели.
– Нет, она не моя девушка, – заявила недавно Альма. – Но при этом нельзя утверждать, что она… совсем не моя девушка. Это уже давно так не называется, мама.
На сей раз Джулия воздержалась от вопроса: «Что именно так не называется?» В последнее время Личная Жизнь Альмы – на фоне крайне изменчивых приоритетов в плане Успеваемости Альмы, Крепнущих Политических Взглядов Альмы и Мельчайших Повседневных Желаний Альмы – стала популярной темой. К тому же Джулия неплохо относится к Марго; допустим, ей бы хотелось, чтобы девушка двигалась более твердой походкой, а не появлялась из тьмы скорбными шажками, как плакальщица, но, похоже, у той есть голова на плечах, и, похоже, Альме с нею комфортно.
– Ладно, – говорит она. – А папа где? А твой брат уже дома?
Альма слегка хмыкает, будто говоря: «Да кто их знает?» Она ставит чашу в раковину, потом, вероятно, чувствует на себе взгляд Джулии и тянется за щеткой для мытья посуды.
– Что будешь готовить?
– Всего понемногу, – рассеянно отвечает ей мать, открывая один кухонный шкаф, затем другой, доставая нужные, по ее мнению, предметы и раскладывая их на столешнице кухонного острова. – Мои фирменные открытые пирожки. Огуречный салат. Крабовые котлетки.
Она подготавливает необходимую утварь, сельдерей, панировочные сухари; на самом деле до сегодняшнего дневного происшествия она с нетерпением ждала, когда сможет заняться готовкой, достаточно трудоемкой, чтобы произвести впечатление на гостей, но не настолько, чтобы исключить одновременное выполнение девятнадцати других дел. Ждать помощи от детей, как она знает, бесполезно.
С видом оскорбленной добродетели Альма разворачивается к ней лицом.
– Боже, мама, ты серьезно?
Она ведет себя так, будто в нее только что стреляли, и Джулия затравленно озирается по сторонам в поисках своего очередного прегрешения, но все выглядит по-прежнему, только с боков чаши, которая сейчас в руках дочери, на пол капает мыльная вода.
– Что такое? – в тревоге переспрашивает она.
– Я же тебе говорила, что отказалась от морепродуктов, – чеканит Альма. – Говорила месяц назад.
Джулия прокручивает это в голове. Ей хочется, нестерпимо хочется (как нередко бывает в общении с дочерью) просто испариться, чтобы не продолжать этот разговор. К тому же ее сковывает груз невероятной усталости; материнство по большей части вызывает у нее именно такое ощущение: что от нее не просто ждут, но требуют выполнить на одну обязанность больше.
– Ты на это забила?
– Забила – это сильно сказано, – говорит она, доставая из дверцы холодильника пучок кинзы.
На самом деле все она помнит; просто у нее теплилась надежда, что разговор о «поэтапном веганстве», как выразилась в тот раз Альма, будет – по примеру многих других разговоров с подростками – замят в ближайшие дни и сменится чем-нибудь неимоверно, необъяснимо срочным.
Джулия медленно, глубоко вдыхает через нос и чувствует, как воздух расширяется у входа в гортань. Перед рождением Бена она без особого рвения посещала занятия по дородовой йоге, не подозревая, что дыхательные упражнения помогут ей не столько во время родов, сколько два десятилетия спустя – удержат от насилия над дочерью-подростком.
– Зачем ты так пыхтишь?
– Да просто… чтобы получить немного кислорода, – объясняет Джулия. – Для мозга.
– Ты обещала подумать о том, чтобы мы всей семьей отказались от продуктов животного происхождения, – выговаривает ей Альма с такой размеренной аффектацией, что у Джулии чешутся руки столкнуть ее в колодец.
– Дорогая, если ты не хочешь употреблять их в пищу, то и не надо. Есть масса вариантов замены.
– Ты надо мной издеваешься? – спрашивает Альма и указывает на руки Джулии, в которых та без всякой задней мысли держит – словно волейбольный мяч или отрубленную голову – свой отвлекающий кочан: получается весьма кстати.
Ее душит смех, но она с ним борется и чувствует, как на глаза наворачиваются слезы.
– Зачем такая гримаса? – спрашивает Альма.
Приход Марка – милосердное вторжение. Весь потный, он вернулся с пробежки: в шортах из лайкры и с пристегнутой к поясу складной фляжкой, похожей, как она недавно заметила, на калоприемник. Муж наклоняется, чтобы приласкать Сюзанну, будто после десятилетней разлуки; с момента появления у них в семье Сюзанны все они перенастроились таким образом, хотя есть мнение, что Джулия перенастроилась больше других.
– Что это за браслет? – вопрошает Альма. – Ну и видок у тебя сегодня…
Отец поднимает запястье, охваченное литым пластмассовым обручем пурпурного цвета – прототипом шагомера, который они тестируют на работе: Джулия уже несколько месяцев не может о нем слышать без содрогания.
– Те, что есть в продаже, заведомо неточны, – сообщает он.
– Возможно, – говорит Альма, – зато выглядят куда приличнее.
– Суровая у нас тут публика, – говорит Марк, обнимая дочку; та что-то мяучит в знак протеста, но не вырывается и даже опускает голову ему на плечо, даром что потное.
Сама Джулия давно не бывала в таком близком физическом контакте с Альмой; та лучится мощной, сияющей энергией, отталкивающей ее мать, но не отца, которого она любит гораздо больше.
Под неприязненным взглядом дочери Марк подходит к Джулии, чтобы ее поцеловать. Их семейные часы всегда висят с перекосом, привязанности направлены неведомо куда, а обиды преувеличены. Но лучше уж так, думает Джулия, – бог свидетель, так определенно лучше, чем полное отсутствие всего перечисленного.
– Это у нас сегодня на ужин?
Марк взвешивает на ладони кочан, как хрустальный шар, и Альма с чудовищным вздохом удаляется из кухни. Родители слушают