Всё как всегда - Клэр Ломбардо
По дороге сюда она из чувства долга, можно сказать, вполуха слушала общественный радиоканал, но теперь, выехав с парковки, переключается на один из плейлистов своей дочери. Классический рок снова в тренде, поэтому каждая вторая композиция ей знакома: Дэвид Боуи и «роллинги» перемежаются с группами, которые носят названия, больше подходящие для романов: «Увидишь наши улыбчивые лица в девятичасовом поезде», или «Разберись с расистом-дедом», или «На свалку – чуть правее»; названия она вечно коверкает, чем бесит дочь. В современную музыку, которую предпочитает Альма, она, по собственному признанию, не очень «въезжает», но в постоянных, отчаянных попытках завоевать дочернюю любовь приучает себя быть в курсе, а потому дополнительно прибавляет звук и опускает стекло дверцы, чтобы не задохнуться.
Когда-то она причисляла себя к знатокам, в некотором роде крутым; они с Марком чуть ли не каждые выходные ходили на концерты, и она могла перечислить всю дискографию Pavement – хоть по хронологии, хоть в порядке личных предпочтений – и Бена приучила к тому же, набив ему оскомину, когда по дороге в детский сад или во время их ежедневных безумных разъездов по городу врубала на полную мощность свои компакт-диски; а это, в свою очередь, возвращает ее к сегодняшней встрече с Хелен, чье призрачное касание, а до этого – ее собственная немыслимая решимость просто подойти и заговорить, но еще и воспоминания о себе, прежней, в оранжерее суккулентов ботанического сада, где Хелен кожей почувствовала отчаяние пустоглазой, неприспособленной к жизни молодой матери в футболке The Jesus and Mary Chain и выдернула ее из толпы.
Плейлист переключается на «Smells Like Teen Spirit»[1], и она вновь прибавляет звук; водитель, остановившийся рядом с ней на светофоре, откровенно уничтожает ее взглядом, но она лишь делает еще громче и выезжает на Эйзенхауэр-драйв, радуясь предлогу нажать на газ.
* * *
Когда она возвращается домой, Марка нигде не видно, и это очень кстати, потому что за порогом кухни на нее нападает странная, внезапная дрожь, а мельтешение в глазах заставляет ее резко опуститься на табурет у кухонного острова. Она чувствует на своих голенях миниатюрные коготки Сюзанны, которая поднялась на задние лапы, чтобы определить, в чем дело: ее возмущает отсутствие привычной помпы по случаю возвращения Джулии. На Сюзанну каждое появление хозяйки – не важно, после пяти минут или пяти часов разлуки, – действует как тотализатор: в собачьих глазах появляется азартный блеск, туловище дрожит от возбуждения. Сюзанна одержима Джулией так, как не была одержима ею ни одна живая душа, включая родных детей. Такое обожание лестно (хотя порой назойливо).
– Все в порядке, маленькая леди, – говорит она собаке. – Мне просто чуток нездоровится.
– Это близко не стояло к тому, что произошло, ну да ладно, – говорит кому-то Альма, входя в кухню. – Мама?
Открыв глаза, она поднимает голову. Зрение проясняется: ее дочь – великолепная и ужасающая амазонка с непослушными темными волосами и проницательными зелеными глазами. Прижимает к груди пустую чашу от миксера; в каждой руке – по смятой банке из-под газировки «Лакруа».
– Привет, Алли.
Собака скулит; Джулия наклоняется и берет ее на колени.
– Не плачь, – говорит она Сюзанне в холку.
– Напрасно ты управляешь ее эмоциями, – делает ей замечание Альма, но тут же, нахмурившись, спрашивает: – У тебя ничего не случилось?
Нехарактерное для Альмы проявление дочерней заботы, и Джулия на миг сокрушается, что у нее ничего не случилось: ведь иначе можно было бы обратиться к дочери с какой-нибудь необременительной просьбой – вытащить занозу, вправить плечо или сделать что угодно другое, требующее непосредственного телесного контакта с этой особой, которую она родила и теперь собирается просить о помощи, коль скоро та, самовлюбленная львица, сама напросилась (о редкость!).
А так – ловко обойти острые углы не получается. Намекнуть на что-нибудь физиологическое – того и гляди посеешь опасения (дочь не в восторге от постоянного живого присутствия родителей, но и смерти им не желает); сказать ей правду – что она собиралась с духом для встречи с мужем после встречи с женщиной, которая чуть было не разрушила их брак, – об этом, естественно, даже речи быть не может.
– Нет, все нормально, – отвечает она, и Сюзанна, изогнувшись, слетает с хозяйских колен: у собаки, равно как и у кошки, равно как и у дочери, есть установленный набор ограничений: каждая требует постоянного внимания, но на очень жестких условиях. – Все хорошо, все хорошо, все хорошо.
Она распрямляется, встает с табурета и вновь начинает двигаться; на кухне никогда не получается сидеть без дела, особенно если у Альмы были гости: нужно либо промокнуть лужицы, либо вытереть посуду, либо выбросить объедки – пару яблочных огрызков, лиловые корки дорогого козьего сыра, выдержанного в вине: сами они в мусорное ведро не запрыгнут.
К счастью, Альма принимает это без возражений и с безграничной подростковой уверенностью в том, что в фокусе внимания опять по праву окажется ее персона, и ничто иное.
– Мне звонили из стоматологии – отменили прием, – сообщает она. – У доктора Галлахера кто-то умер.
– Ох, как это…
– …что, вообще-то, хорошо, поскольку на этой неделе у нас в библиотеке планируется семинар европейского бюро «Ассошиэйтед пресс»… в смысле, хорошо то, что прием отменили, а не то, что некто умер… так вот, я хотела спросить: можно мне будет взять машину, чтобы тебе не приходилось каждый вечер заезжать за мной на ночь глядя?
В детстве Альма была жутко приставучей, но теперь, в свои семнадцать лет, она в большинстве случаев независима и совершенно непроницаема: вредная красотка с потрясающими способностями к математике, у нее с друзьями есть недоступные посторонним шутки на предмет Гэри Шендлинга и тостов с авокадо; она рисует на ногтях микроскопические вишенки и увлекается чрезвычайно сложной выпечкой, заполняя домашний холодильник продолговатыми бейглами и шестислойными тортами.
– Спрашиваю заранее, потому что в прошлый раз ты сказала, что я тяну до последнего, – говорит она.
Недавно, после почти двухлетнего задумчивого молчания, дочка вновь начала вести разговоры с Джулией и Марком, и теперь ее практически невозможно остановить. За ужином она с придыханием рассказывает непонятные истории, подробно излагает эпизоды из середины каких-то телесериалов, которые они никогда не смотрят, пространно и убедительно отстаивает все,