Всё как всегда - Клэр Ломбардо

– Импровизация, – говорит Джулия. – Тебе ко дню рождения.

Марк кладет руки ей на плечи.

– Что готовишь?

– Продукты животного происхождения.

– Тебе помочь?

– Нет-нет. – Она подпускает оживления в голос и поворачивается лицом к мужу. – Пусть будет от меня сюрприз.

– Плюс все это. – Он обводит жестом разложенную на столешнице утварь, расстрельную команду бутылок «мальбека» вдоль раковины, купленные продукты.

Она гадает, заметил ли кто-нибудь в магазине, как нахально она в своих клоунских штанах подкатила к Хелен Руссо. Марк положил руку ей на затылок и нежно помассировал. Должно быть, существует какое-то супружеское шестое чувство, которое побуждает одну из сторон, без вины виноватую, проявлять избыточное достоинство, фактически усугубляя тем самым вину лиходея. От этого Джулия начинает нервничать.

– Ступай в душ, – командует она и подгоняет мужа кухонным полотенцем. – Приведи себя в порядок.

Глядя ему вслед, она проводит рукой по волосам и пытается направить энергию, которая бурлила в ней час назад, еще до Хелен, на выполнение насущных задач. Прежде всего, тонко нашинковать капусту. Подчас она ловит себя на таком оформлении своих мыслей: «Забыла расплатиться с газонокосильщиком»; «Собачий корм для Сюзанны доставят в среду» – и поражается собственной несуразности.

«Для всех нас жизнь – борьба», – порой скандирует она, чтобы рассмешить Марка, наблюдающего, как их сосед, придурковатый биржевой спекулянт, орет на своего подрядчика, или как белка, зависшая вверх тормашками, ворует семечки из их птичьей кормушки, но на самом деле они с ним похожи; ей уже привычно обитать в своей собственной смехотворной текучке.

Нашинковать капусту, плевое дело; поразительно, какой невероятно прекрасной вдруг сделалась ее жизнь.

В те туманные, ватные дни, которые предшествовали встрече с Хелен Руссо, нескончаемо долгие, парализующе однообразные и оттого неразличимые, все обстояло далеко не так прекрасно, как теперь. Двадцать лет назад; один дом назад. Они переехали из большого города в средней руки район элитного пригорода и записали Бена в «Светлые улыбки»: такое название, думалось ей, украсило бы стриптиз-шоу для невзыскательной публики или реабилитационную клинику для избранных, но на деле относилось к одному из самых престижных дошкольных учреждений во всей округе. К досаде Марка, у Джулии не поворачивался язык произносить название этого населенного пункта: она дала ему прозвище Шишка-Городишко. В обиходе он звался просто Пригородом и, как Мекка, притягивал к себе лиц зрелого возраста, преуспевших на поприщах с непонятными названиями, и их разочарованных, оставшихся не у дел вторых половинок, своими дубовыми рощицами, достатком и тщательно замаскированным отчаянием. Все это растянулось на многие мили: таблички с названиями улиц, образцово уложенная брусчатка, универсалы и внедорожники, акры густых, идеально подстриженных зеленых насаждений, в меру вежливые объявления на газонах, ненавязчивые признаки верности определенным торговым домам, столь же ненавязчивые признаки умеренных политических взглядов, памятные барельефы, не хранящие никакой памяти; между прочим, здесь даже не разрешалось нормально водить машину; Джулия нередко оказывалась на улицах с ограничением скорости до пятнадцати миль в час, как в стародавние времена. Всем горожанам хотелось думать, что их Пригород – самый лучший пригород, но на поверку все пригороды оказывались похожи как две капли воды и различались только незначительными деталями, такими как близость к озеру, или степень расплывчатого «многообразия», или «историческая значимость», но это все фикция. Их семья поселилась на улице Супериор-стрит, но через пару месяцев это название уже не поднимало ей настроения, как и почти все остальное.

Что же произошло? Кто его знает. То ли мир начал рушиться, то ли они с Марком разучились общаться, а может, у нее просто упала температура – до прежнего комфортного градуса. С большим городом они распрощались примерно в ту пору, когда Бен начал ходить, а теперь он стал не в меру шустрым, хотя это не добавляло ему изящества в движениях, и, что совсем удивительно, болтал на родном английском и даже немного на испанском, которому их обучали по средам в «Светлых улыбках»; Джулия, напротив, чувствовала, что застыла в неподвижности, словно мумия. У нее расстроился сон; ее внутренний монолог сделался кофеиново-нервозным, как лишенный знаков препинания словесный поток идиота, и она – в редких случаях общения со взрослыми – подозревала, что ее внешний монолог обнаруживает ту же манию.

Она стала замечать, что в отсутствие каких-либо событий – будь то заурядных, вроде пробуждения Бена после тихого часа, или, изредка, неправдоподобно ужасающих, как, например, столкновение астероида с Землей, – она лишается ориентиров: бродит, как неприкаянная, впадает в задумчивость и вглядывается в даль, словно бесправная нянюшка Викторианской эпохи.

В кухню неслышно вошел Марк.

– Ты жива?

Как будто она запуталась в клубке колючей проволоки. В последнее время это был его любимый вопрос, который всегда задавался мягким, вкрадчивым тоном.

Она выпрямилась.

– Мне показалось, измельчитель засорился.

Марка слегка передернуло. Он питал нутряное отвращение к любым неназванным продуктам питания, которые попахивали гнильцой, обладали зернистой консистенцией или просто были ему незнакомы. Направляясь мимо нее к кофейнику, он слегка погладил ее по плечу, но не стал задавать никаких дополнительных вопросов по поводу измельчителя и, возможно, мрачной тайны этого устройства.

– Скорей бы пятница, – сказал он, не осознавая, видимо, ни инфантильности, ни банальности этого заявления, и принялся размешивать сахар в чашке кофе. – Я проснулся совершенно разбитым. Тебе не кажется, что это дурной знак?

В тех редких случаях, когда Джулии удавалось поспать, она то и дело просыпалась, заранее предчувствуя неминуемое и задним числом ужасаясь свершившемуся, но, поскольку Марк носил галстук и имел степень магистра, а проблемы Джулии часто сводились к уборке конструктора «Lego Duplo» и принудительному пичканью домашних морковью, мужу дозволялось более громогласно сетовать по поводу своих дел; видимо, так устроен мир. Она уже давно – ни от скуки, ни из ревности – не пыталась даже представить, как проходят его дни.

Какой же скучной сделалась их жизнь: разгон от нуля до банальностей – ровно за десять секунд; несомненно, это позволяло им претендовать на какую-нибудь скромную олимпийскую победу. «Помнишь наш медовый месяц в Греции, – не стала говорить она. – Помнишь, как мы стоя занимались сексом в переулке на Корфу, а на нас глазела крыса; помнишь, как мы занимались сексом в туалете магазина садово-огородных товаров „Фрэнкс“; помнишь, как мы занимались сексом в каком-то…»

– Джулс?

– Мм. – Она моргнула, и ее вновь обдало его хмурым беспокойством. – Да, определенно дурной знак.

Хмурая морщина углубилась; вероятно, Джулия пропустила мимо ушей какую-то промежуточную реплику.

– Я спросил, что ты сегодня делала, – сказал он.

– Все, что делаю каждый день, –