Байки книготорговца - Елена Нещерет
Я не исследовала этот вопрос в рамках науки, у меня есть только небольшой личный багаж опыта: вот этот опыт собственной встречи со смертью как с концепцией и еще опыт объяснения младшим сестрам, как это – смерть существует, мы все умрем. В деревне это само собой разумелось, и мы выросли с ощущением, что, конечно, ужасно грустно осознавать конечность и себя лично, и всех вокруг, но умирание – часть большой и очень интересной системы. И вот как раз этот процесс осознания, что мы смертны, как и все живое, здорово помогает пережить горе, когда оно случается. Но осознание не запускается абстрактно, без мощного переживания. Сначала – утрата, потом – принятие и опыт. И никак иначе, потому что без утраты не начинается процесс. Это казалось мне очевидным и общеизвестным, а потом я сменила среду обитания.
Не только ужас самих утрат, но даже отказ упоминать о них я впервые увидела, только когда начала продавать детские книжки. И ладно бы доставалось только смерти – с детьми оказалось нельзя говорить заодно о тяжелых и неизлечимых болезнях, о голоде, бездомности, неравенстве и, конечно же, о политике. О телесных изменениях тоже нельзя. И тут я поняла, что начинаю злиться каждый раз, когда собеседник в ответ на любой тончайший намек на несправедливость или опасность мира безапелляционно заявляет, что книжка не детская, раз в ней поднимаются такие темы. Однажды мы чудом выжили в совершенно адском диалоге с женщиной, которая в ответ на каждое упоминание, что в книжке есть какая-то житейская сложность, начинала злиться и повторять, что ее дети, в отличие от многих, здоровые, и им такого показывать не надо.
В такое попала и фраза, что хамелеона и панду дразнили другие звери. Когда я попыталась возразить, что вот есть мир вокруг, где возможны другие дети, и можно взять книжку, где плохое поведение есть и осуждается, чтобы его не повторять. На это мне ответили, что детей с такими сильными отклонениями у них в окружении нет. Оказалось, совершенно невозможно объяснить, что дети часто дразнят друг друга, что это нормальное явление, с которым поневоле в каждой школе хотя бы раз столкнется любой, самый нормальный и воспитанный ребенок, причем он может быть как жертвой, так и агрессором, и бояться буллинга как явления бесполезно, лучше обсудить.
От настолько явных перегибов становится не по себе, но они все-таки встречаются достаточно редко. Другое дело – милые и веселые люди, которые просто не хотят «расстраивать впечатлительного малыша». Только до самого малыша при этом вообще никакие впечатления не доходят, и у него нет шансов решить, расстраиваться или нет, потому что эта фраза – обычная маскировка для другой: «Мне очень тревожно говорить с ребенком на всякие этически сложные темы, потому что я боюсь неправильно ответить на его вопросы и причинить боль себе и ему». С одной стороны, я хорошо понимаю страх совершить ошибку и причинить боль ребенку. С другой – считаю очень опасной эту иллюзию контроля над информацией: вот я, родитель, не расскажу ребенку про что-то меня пугающее – и ребенок об этом пугающем не узнает. Ха, уже узнал, если вы не держите его в стерильном боксе вдали от соседей, детского сада, двора и прочих мест, где есть хотя бы минимальный риск встретить еще одного homo sapiens. А если держите – тоже уже поздно, потому что он задал себе кучу странных вопросов, а ответы на них просто придумал, и если вы расспросите его о фантазиях, то поразитесь, насколько они ужасны.
Я видела нежную мамашу, которая пришла на мастер-класс по книжке «Суп синьора Лепрона» – я об этой книге выше уже упоминала. Разглядывая книгу с ребенком, каждый раз быстро перелистывала картинку, которая показалась ей слишком тревожной по цветовой гамме. И тут ее береженый малыш лет пяти отвлекся от клея и цветной бумаги, показал на лисичку в углу безопасной, нетревожной, на взгляд его мамы, картинки и сказал:
– Ох, слава богу, это лиса тут всех сожрет, а то я уж боялся, что сами зайцы будут есть зайчатину.
Нежная мамаша уронила челюсть на стол для мастер-классов.
Другие пятилетки загомонили и начали предлагать живодерские варианты. Присутствующие трехлетки продолжили увлеченно раскрашивать ушки и морковки – им пока было все равно, кто кого ест, были бы фломастеры яркими. Нежная мамаша смотрела на свое чадо очень удивленно, а я взяла микрофон и заорала:
– Супа с зайчатиной не бу-дет!
Пятилетки загалдели. Они не любили суп без мяса.
– Нет, – я была непреклонна. – От мяса у зайцев случится понос.
Когда все нахохотались, кто-то спросил почему.
Я со всей серьезностью заявила:
– Потому что они травоядные. Не могут они переваривать мясо.
Кто-то из детей мечтательно вздохнул:
– Как хорошо, что мы хищные…
Я поправила:
– Мы всеядные.
Нежная мамаша попробовала мягко увести ребенка к другим активностям, но тот увлекся всей этой суповой историей и устроил истерику, когда его попытались убедить, что в другом месте интереснее.
А я в очередной раз подумала, что это требует недюжинной смелости – не попытаться увести ребенка от того, что тебе кажется проблемой, а шагнуть в эту проблему вместе с ним и разобраться, что вы можете сделать. Это какой-то каторжный труд – постоянно быть открытым и уязвимым. Дать место и страху, и боли, и усталости. Показать ребенку, как он может с ними справиться, не избегая. И при этом постоянно держать в голове вашу разницу в развитии, в особенностях восприятия, в выносливости. Кстати, мы довольно часто не учитываем, что дети куда лучше справляются со страхом, чем взрослые, просто не умеют скрывать, что напуганы. А взрослые до того сильно боятся, что ребенок чего-то испугается, что теряют остатки здравого смысла. И