Пламя Венеции - Джованни Монтанаро

– Можно снова заняться пьянством, – объявил Тициано, возглавив маленькую ватагу, которая спустилась вниз и взяла штурмом барную стойку.

В саду ансамбль перешел от расслабленного джаза к «La Bamba», и все ринулись танцевать. Перед Тициано возникла Лючия Бозе – темные волосы, красивые губы с красной помадой, – но он искал глазами только Елену; она была далеко, веселилась, и он ревновал ее к тем, кто стоял вокруг, но не подошел – пока не грянул «Jailhouse Rock» и он не увидел, как она отплясывает под него.

– Ты же ненавидишь Элвиса Пресли?

– Ненавижу.

Елена будто родилась для танца, Тициано – нет. Ему хотелось взять ее за руки, обхватить за талию, но он стеснялся, и когда заиграли «Diana» – его любимую, – турецкий торговец бриллиантами увел ее, предложив руку и сердце. Тициано отбил ее где-то между «Be My Baby» и «Guarda come dondolo». Праздник бушевал – шампанское, джин, кампари, кокаин. Обессилев, они разделили порцию ризотто на двоих, и Елена осталась босиком. Затем они снова пустились в пляс, с каждым танцем сближаясь все больше и больше, пока она не рухнула рядом с ним на диван, стоявший напротив картин Климта.

Пегги Гуггенхайм удалилась – пора было прощаться; музыка перетекла в негромкое аргентинское танго, десятка два обессилевших юнцов всё еще кружились в танце, а палаццо пустело. Официант подошел к Елене, спросил, не вызвать ли такси; она ответила, что пойдет пешком. «Где-то тут должны быть мои сандалии»; их обнаружили на консоли, Тициано подцепил их за ремешок указательным пальцем, как крючком. Они двинулись по набережной к Академии; воздух был не сырой, но стоял едкий запах пустыни. «Таджанте» была пришвартована неподалеку; Тициано спросил, правда ли Елена хочет идти пешком. Может, подвезти?

– Конечно, поплыли, – сказала она, запрыгивая в санпьероту.

– Садись на подушки, – он показал ей.

– По-моему, они грязные.

– Так и есть, – он не смог сдержать улыбку.

– Переживу.

Тициано отвязал швартовы, завел мотор и оставил его на малых оборотах. Ночь была тихой, как и «Таджанте», и казалось волшебством плыть, наблюдать, как вода расступается перед носом лодки, видеть город с воды, весь опрокинутый, совсем другой, не такой, каким его видишь с калле. Выйдя в Гранд-канал, он заглушил мотор, и «Таджанте» отдалась медленному течению. Темноту нарушали лишь тусклые огоньки, проступавшие из окон палаццо. Нет на свете зрелища, подобного ночной Венеции, – она кажется нереальной, а ты чувствуешь себя бессмертным. Елена сказала: «Поплыли на Сан-Марко».

Они обогнули Пунта-делла-Догана, и слева тут же появились Королевский дворец, за ним Дворец дожей, а дальше – площадь, бесконечные кружева базилики, Часовая башня, колонны. И там – ни души; казалось, это конец времен, счастливое мгновение. «Красивее этого ничего нет», – сказала Елена, и к этому нечего было добавить, так что Тициано промолчал.

Она захотела в открытое море, он подчинился, хотя никогда не забирался так далеко. «Правь туда». Она командовала, и он не боялся. Елена уселась на носу, вцепилась в борта, а Тициано смотрел ей в спину – волосы, ноги, ногти, накрашенные красным лаком. Лодка миновала Сан-Джорджо, Рива-дельи-Скьявони, Биеннале и скользнула мимо нарядных английских домов Сант-Элены.

– Прибавь.

– Так точно.

Елена привыкла к лагуне – к каникулам на яхтах с друзьями, к бесконечным заплывам в Адриатике, – но давно не чувствовала себя такой свободной, как на «Таджанте» рядом с этим парнем. Они вместе создали «Космические стекла»; эта работа навсегда связала их, и ей было хорошо – мчаться навстречу ветру, к морю, чувствовать, как город тает за спиной, видеть, как темнеет плоская, болотистая вода.

Они добрались до устья порта – до того места, где невозможно понять, ты уже в море или еще в лагуне, – и она сказала: «Бросай якорь», поднялась, убрала в сумочку кольца и ожерелье. Повернулась к нему спиной, сняла платье и осталась в одном белье. Взобралась на борт, замерла – стопы сжаты, как у спортсменки на старте, – и нырнула. Исчезла. Потом, после долгой паузы, вынырнула и поплыла брассом по лунной дорожке. Обернулась.

– Ныряй! – позвала она Тициано.

– Ночью – не полезу.

– Прыгай, не дури.

Тициано разделся и прыгнул; опасности не было – мелко, отлив, – и ноги погрузились в темный ил, невидимый в этой черноте. Вода была плотная, соленая, но свежая; он держался рядом с лодкой.

– Будто и не пила три джин-тоника, – сказала Елена.

– Еще бы – их ведь было восемь.

– Значит, надо сжечь еще пять! – рассмеялась она и снова нырнула. – Ну что ты там жмешься? Плыви сюда!

– Я никогда так далеко не заплывал.

– Кэри Грант уже был бы в Далмации!

Вокруг не осталось ничего. Ни колокольни, ни деревьев, ни крыш – ни единого следа человеческого присутствия.

– Хорошо-то как! – Елена возвращалась к «Таджанте», отталкиваясь от воды широкими гребками. – И зачем я назначила встречу архитекторам завтра на девять?..

Она оперлась о борт санпьероты и подтянулась одним ловким движением. Когда Тициано забрался следом, она уже стояла на ногах.

– Ночь теплая, – сказала она, мотнув головой, чтобы стряхнуть воду. – Высохнем раньше, чем доберемся до дома.

Они стояли совсем близко. Мокрый бюстгальтер стал прозрачным, и трусы тоже почти ничего не скрывали – только темнота служила ей покровом. В полумраке, подсвеченном луной, Тициано увидел крупные соски, силу, которая шла от мускулов, потом она повернулась – твердые ягодицы. Он постарался скрыть возбуждение.

– Теперь плыви медленно, – сказала она. Впрочем, просить было незачем: Тициано и так не торопился. Он развернул штурвал, и тут же показалась Венеция – они шли на маяк Мурано. Город снова принял их – с черными окнами, со своим силуэтом.

Он миновал церковь Мадонна-дель-Орто и пришвартовался под домом, где Елена жила с семьей. Сандалии они позабыли в лодке.

Елена тихо повернула ключ в замочной скважине входной двери, прошла между греческими колоннами первого этажа, поднялась по парадной лестнице, которую Джусто пожелал выложить серпентином из Вальтеллины. По сторонам – голова Медузы, ангел, вырванный неизвестно из какой городской церкви, другие куски мрамора. Она добралась до бельэтажа. Дверь была открыта; Улиссе специально оставлял ее так, когда она возвращалась поздно, – по сути, в упрек. Она вошла в гостиную – десять метров в длину, с окнами, выходящими на север и юг, благодаря чему комната залита светом весь день.

Нередко она возвращалась глубокой ночью – с вечеринки или из деловой поездки, – когда прислуга давно разошлась, и не зажигала свет: неяркий отсвет все равно проникал сквозь широкие четырехстворчатые окна, а дом не