Пламя Венеции - Джованни Монтанаро

Елена приходила в мастерскую на рассвете. Старалась не ездить в командировки – хотела как можно больше времени проводить дома; дела шли хорошо, и она могла себе позволить агентов и дистрибьюторов в Европе и Америке. Да и покупатели сами приезжали на Мурано засвидетельствовать почтение: перед цехом то и дело сновали такси, подмастерья и сервенте не переставали удивляться этой кутерьме, а Лючия грозилась уволиться – из-за «умственного переутомления» от управления всем этим хаосом в одиночку. Появились китайцы, русские, южноамериканцы.

Елена встречала всех притягательной улыбкой, угощала шоколадом и печеньем из Rosa Salva, водила по цехам, показывала печи и трубы, расхваливала в первую очередь свой «исключительный персонал» и новое электрическое оборудование, а когда гости окончательно теряли голову от болтовни, запирала их в кабинете. Вдоль стен, прежде совершенно голых, тянулись ряды полок и подставок с «Космическими стеклами» – ошеломительная вереница цветов. Здесь начиналось представление, которое оборачивалось то опереттой, то кулачным боем. На переговорах Елена была непреклонна. «Она не только понимает в деле, но и с деньгами умеет обращаться, – шептались внезапно влюбившиеся в нее муранцы. – И все такая же красавица». Тициано был ее сообщником: она вызывала его в разгар торга, чтобы задать пару вопросов.

– Ты помнишь, чтобы мы когда-нибудь делали такую скидку на «Нептуны»? – и показывала ему листок, где якобы было записано какое-то число.

– Никогда, – лгал он. – Ты хочешь отдать их за такие деньги? Мы даже себестоимость не отобьем.

– Ради герцогини придется.

– Решать тебе, но я против.

– Сколько времени займет поставка ста штук?

– Минимум полгода.

– Но она специально приехала из Лигурии! Она родственница Савойских, – говорила Елена, выставляя баснословный счет за срочную доставку.

Когда Тициано не был занят в цеху, он частенько засиживался у нее. Они обсуждали контракты и материалы, а в перерывах между делами подолгу разговаривали – фантазировали, как обставить какой-нибудь дом или отель, как составить свадебный список для кого угодно: хоть для свадьбы Маргариты Аньелли с Аленом Элканном, хоть для учительницы Улиссе. Она заботилась о подчиненном; когда Тициано срывался на грубость – снова становясь тем задиристым пацаном, каким всегда был, – Елена его осаживала: «Дзен, не ори как Элвис». Он тоже не оставался в долгу – по-своему внимательный, грубоватый, но нежный. Фирма вернула себе прежний блеск, к «Космическим стеклам» добавились новые коллекции. Одной особенно суровой зимой они придумали крупные цветы – стеклянная пыль, инкрустации из осколков, одиночные или в букетах, а то и вплетенные в люстры: тюльпаны, подсолнухи, лаванда, лилии. Их сметали мгновенно.

Каждое утро они с нетерпением ждали друг друга. По вечерам возвращались домой поодиночке – и обоим было немного грустно. Они становились все ближе, их отношения напоминали летний дождь: думаешь – сейчас кончится, а он никак не унимается и хлещет сильнее. Они обзавелись маленькими привычками, которые повторялись изо дня в день. Он угощал ее сигаретой; она перестала покупать свои – специально, чтобы просить у него. Елена оставляла над печью записки, приклеенные скотчем, – совет, шутку: «Почему стеклодув дуется?» или цитату: «Успех не окончателен, провал не смертелен. У. Черчилль». О вечеринке у Пегги Гуггенхайм они больше не вспоминали – и о той ночи в лагуне тоже. Зато говорили о многом другом, обо всем на свете. И не замечали, что между ними происходит.

Зато Лючия заметила. Она видела, что Елена все чаще назначает встречи за пределами мастерской – и берет его с собой. Деловые завтраки и ужины в Danieli, в Do Forni, в Harry’s Bar – с министрами, нефтяниками. В другие дни, когда работы было поменьше, они сбегали с Мурано под предлогом разведки: пробирались на выставки и закрытые показы, бродили по музеям и антикварным лавкам. Если какая-нибудь ваза соперников производила впечатление на Елену, она просила Тициано купить ее:

– Меня там видеть не должны.

– А меня?

– Кэри Грант уже бы мне ее подарил.

Им казалось, что они счастливы, – и при этом не делали ничего, чтобы быть счастливыми. Тициано это нисколько не удивляло. Елене же это казалось странным, почти чудом – и вместе с тем тревожило: она то и дело сравнивала эту радость с холодностью Клаудио. Она, например, обожала театр Фениче. Потому что именно Джусто впервые привел ее туда. Она ходила туда ради великолепной ложи, красных бархатов, огромных люстр. Ради музыки, которую она нередко знала наизусть: «Снова “Баттерфляй”? Интересно, хорошо ли эта умрет». И ради антрактного аперитива, светских и искренних приветствий, смелости критиковать – она приходит только с опытом – и ощущения, что эта пышная, нелепая церемония и есть лучшее, что может предложить венецианское общество. Каждый год она возобновляла абонемент на семейную ложу. И каждый год Клаудио отказывался сопровождать ее в театр:

– Мне не нравятся люди, которые ходят в Фениче.

– Тебе вообще никто не нравится.

– Неправда.

– Тебе нравятся Дон Кихот, Королан – персонажи, которых не существует.

– Кориолан, ты хотела сказать.

– Да какая разница? Он все равно вымышлен.

На премьеру она и в тот год пришла одна – и чувствовала себя неловко сильнее обычного. В середине декабря, на «Царя Эдипа» Стравинского, она решила пригласить Тициано. Велела оставить ему в раздевалке мастерской конверт с билетом и запиской: «Смокинг у тебя уже есть. Только не на лодке».

В день спектакля она пришла заранее и ждала внутри – из-за холода, но главным образом потому, что вдруг поняла: люди удивятся, увидев их здесь вместе. Тициано появился, оставив за собой такой густой шлейф парфюма, что она закашлялась; он явно не умел с ним обращаться, и ей это показалось трогательным. Когда в зале погас свет, они положили руки на бархат балюстрады – совсем рядом, не двигаясь, и чувствовали между ними что-то похожее на жар огня. Им хотелось сбежать – рвануть на Сан-Марко, танцевать под какой-нибудь оркестрик, только не сидеть здесь, – но сказать это вслух никто из них не решился.

После спектакля есть не хотелось, и они пошли домой. Все вокруг обледенело; она взяла его под руку: «Если упадем – упадем вместе», – и они осторожно добрались до Каннареджо. Взволнованные, как подростки, они остановились у парадной двери и посмотрели друг на друга. Был миг, когда нужно было поцеловаться, – но Тициано опустил глаза от смущения, и она сказала: «От тебя все еще пахнет парфюмом» – и поднялась по лестнице палаццо с тяжестью на душе. Он же, напротив, шел окрыленный: на Фондамента-Нуове из-за непогоды вапоретто не причаливали, и он долго бродил вдоль стен Арсенала. Ночевать собирался у родителей – ему не