Призраки Белого Мыса - Олеся Павлова

— Логинов, — ответил Ивар. — Он наблюдал за нами с первого дня. Всё, что мы делали, всё, что говорили у костра, — он слышал и передавал. Не со зла. По должности.

— Это не меняет того, что они знают, — сказала Евгения. — У меня в папке сорок четыре истории болезни. Сорок четыре. Не четыре, которые были у меня. Это значит, что они следили за этой аномалией задолго до нас. И молчали.

— Не молчали, — возразил Глеб, набрав на телефоне. — Они собирали информацию. Им нужны были мы, чтобы её применить.

— И что теперь? — спросил Денис.

Глеб оглядел всех по очереди — Ульяну, Артёма, Ивара, Евгению, Дениса. Каждый встретил его взгляд.

— Теперь решаем, — набрал он. — Идём или нет.

— Моя мать — в этом списке, — сказала Ульяна. — Восьмая. Я не могу не идти.

— Лена — там, — сказал Артём. — Я двенадцать лет думал, что она одна. Теперь я знаю, что таких, как она, — десятки. Я иду.

— Тоннель — часть сети, — сказал Ивар. — Если эти точки связаны, я хочу знать как и зачем.

— А мне просто интересно, — сказала Евгения. — Сорок четыре случая, если я смогу доказать, что это система...

— То что? — спросил Ивар.

— То хотя бы восстановлю справедливость. Или что-то вроде того.

— Я с вами, — сказал Денис. — Я не герой. Но я умею снимать и рассказывать. Если вы туда идёте — я прикрою с тыла. Или с камерой. Как получится.

Глеб набрал на телефоне:

— Тогда готовимся. До октября. Раньше, чем снег ляжет.

— Почему до октября? — спросил Денис.

— Потому что в ноябре там никто не пройдёт, — ответил Артём. — Грунтовку размоет. А по снегу искать следы бесполезно.

— Значит, у нас полтора месяца, — подытожила Ульяна.

— Полтора месяца, — подтвердил Глеб.

Они склонились над картой. Дождь за окном притих. Впереди была «Туманная». И они были готовы.

***

Боль ушла не сразу — сначала она была везде: в костях, в пальцах, в висках. Сто лет камень держал её, как ледяная вода держит утопленника, и она забыла, каково это — дышать без усилия. А потом всё кончилось. Разом. Будто лопнула струна.

Вера открыла глаза. Вокруг была не пещера. Она стояла на поляне перед усадьбой, но дом больше не был серым и мрачным. Окна распахнуты настежь, и в них ветер шевелил белые занавески — те самые, что она сшила в первое лето после свадьбы. Герань на подоконниках цвела, яблоня у крыльца гнулась под тяжестью плодов, и воздух был напоен запахом травы, нагретой солнцем, и сладким ароматом липового цвета. Настоящий, живой воздух.

Вера вдохнула — и закашлялась от непривычки. Потом вдохнула ещё раз, глубже.

Она подняла руки. Пальцы дрожали. Но это были её руки — живые, тёплые, способные чувствовать. Она коснулась щеки и ощутила влагу от слёз. Слёзы текли, и она не вытирала их. За сто лет она разучилась плакать — и вот теперь вспомнила.

А потом она их увидела. Они стояли у старой яблони — не тени, не морок. Павел в той самой домашней рубахе с вышитым воротом, которую она подарила ему на Рождество за год до болезни. Ткань была мягкой, выцветшей от стирок, и Вера знала каждую ниточку этой вышивки на ощупь. Митенька в матроске, с оловянным солдатиком в руке — тем самым, с отломанным штыком, которого он так и не починил. Они смотрели на неё и ждали. Солнце лежало на траве между ними, и в его лучах кружились пылинки.

— Паша, — прошептала она. Голос был хриплым, сломанным, но он прозвучал.

Он шагнул к ней первым. Его сапоги примяли траву — настоящую, живую, — и она услышала этот звук. Он протянул руку, и Вера увидела знакомые мозоли от садового секатора на большом и указательном пальцах. Те самые, которые она когда-то целовала по утрам, когда он ещё спал. Она коснулась его ладони — и замерла. Ладонь была тёплой.

— Ты можешь идти, — сказал он. Голос был тем самым, который она слышала в голове все эти годы и не могла вспомнить. Теперь она вспомнила.

Вера покачнулась. Сто лет она мечтала услышать эти слова — и сто лет боялась, что после них наступит пустота. Но пустоты не было. Митенька шагнул вперёд, и его босые ноги оставили следы в траве — маленькие, совсем детские. Он взял её за руку, и его ладошка легла в её ладонь, как тогда, в детской, когда он хватал её за палец всем кулачком и не отпускал.

— Мама, — сказал он.

Всего одно слово. Но в нём было всё: и сказки, которые он любил слушать перед сном, и жемчуг, который он перебирал пухлыми пальцами, смеясь. Вера упала перед ним на колени и обняла его, прижав к себе. От его волос пахло солнцем и детским мылом. Точно так же, как тогда.

Она плакала, не скрываясь. Слёзы текли по лицу, капали ему на матроску, и Митенька терпеливо стоял, обхватив её за шею, и гладил по голове — как она сама когда-то гладила его, когда он падал и разбивал коленку. Павел опустился рядом, обнял их обоих, и Вера почувствовала, как его дыхание касается её виска. Тёплое. Ровное. Живое.

— Я думала, вы ушли, — прошептала она, не поднимая лица. — Вы сказали, что идёте дальше. Я думала, вы меня оставили.

— Мы не могли уйти, — ответил Павел, и она почувствовала, как его губы коснулись её волос. — Ты держала нас. Каждый раз, когда ты перебирала жемчуг, каждый раз, когда ты смотрела в то окно, — ты держала нас. Мы не могли уйти без тебя.

— Простите меня, — выдохнула Вера. — За всех. За каждого, кто пришёл в дом и не вышел. Я не хотела. Я не могла остановить.

— Ты и не могла, — мягко сказал Павел. — Это не ты забирала. Это камень. Но он разрушен. И теперь мы вместе.

Она подняла глаза — сначала на него, потом на Митеньку. Мальчик улыбнулся — не так, как на портрете, не так, как в её снах, а как улыбаются дети, когда