На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
Дверь класса приоткрылась, и в образовавшуюся щель втиснулась голова.
— Вам что нужно, товарищ? — спросил Антон Петрович.
— Разрешите? Грибкова к военруку вызывают.
— После урока, — ответил Антон Петрович. — Идите.
— Разрешите?.. Звонок был минут десять тому назад.
Антон Петрович взглянул на часы, простился с классом и вышел. Узкие и темные коридоры стали словно шире, светлее. Ему казалось, что именно сегодня перешел он ту границу, за которой кончаются официальные взаимоотношения и начинается дружба, настоящая, крепкая дружба, с полным доверием и уважением.
Едва за преподавателем закрылась дверь, как все вскочили со своих мест, столпились у карты, оставленной Антоном Петровичем, рассматривали ее молча, и каждый видел то, что ему больше всего запомнилось, что отвечало его мечтам.
— Да, Антон стоящий мужик, — в раздумье сказал Гена. — Только меня на такую приманку не возьмешь. Все равно уйду в морское.
Ему не ответили. Морозов отошел от карты и стал перелистывать конспекты. Делал он это механически. Пальцы бегали по страницам, глаза скользили по схемам, а думал он о другом. Кто прав? Антон Петрович или… Грибков? Разве не нужны отважные, знающие свое дело моряки? Если уйти в военный флот, не будет ли это похоже на дезертирство?
— А что, ребята, если сделать эту карту в большом масштабе, электрифицировать и вывесить в коридоре? Пусть все знают, какой будет наша река, — услышал Морозов звонкий голос Сени Некрасова.
— Идея! Принято единогласно! — радостно загалдели вокруг.
У карты — шум, споры.
А ты, Морозов, пожалуй, ошибался. Не имеешь ты сейчас права бросить учебу в речном техникуме. Антон Петрович понимает это, знает, поэтому и приходил к тебе в общежитие. Прав и Сеня, когда говорил Грибкову, что раньше думать надо было. На твоем месте сейчас сидел бы другой учащийся, из него вышел бы настоящий командир речного флота. И на возраст сваливать нечего. В жизни много прекрасного, но если станешь бросаться из стороны в сторону, ловить то, что тебе в настоящий момент нравится, то не останешься ли к концу жизни у разбитого корыта? Не будет ли тебе потом стыдно, когда спросят, что полезного сделал ты для Родины? Скажешь, что гонялся за неуловимой жар-птицей… Нет, так не годится. Выбрал профессию — держись за нее, а освоишь — берись за вторую, третью. Чем больше у тебя будет знаний, тем полезнее, ценнее твой труд.
Глава седьмая
Директор техникума крупными шагами бегал из угла в угол, словно измерял диагональ кабинета. Брови Коробочкина были сурово сдвинуты, дряблые щеки вздрагивали при каждом шаге. В коридорах шумели учащиеся, за окном звенел трамвай, а он не слышал ничего и лишь временами неопределенно хмыкал и нетерпеливо поглядывал на дверь, из-за которой доносился дробный перестук пишущих машинок.
Дверь открылась бесшумно. В кабинет, по привычке, выработавшейся за многие годы службы на корабле, пригнув голову, вошел заместитель директора по учебной части Кузьма Федорович Нефедов. Высокий, худой, он осторожно прикрыл за собой дверь. Китель висел на нем, как на вешалке. Брюки свободно полоскались около костлявых ног. Продолговатое лицо с ввалившимися щеками и длинные, вечно дрожащие пальцы подчеркивали его худобу. Казалось, Кузьма Федорович только сегодня встал после тяжелой болезни или, что еще более вероятней, сегодня же ляжет на больничную койку, и притом надолго. Действительно, язва желудка превратила когда-то крепкого человека в подобие ходячего скелета. Но стоило хоть раз встретиться с внимательным взглядом его карих глаз, чтобы исчезли все мысли о больничной койке. Еще много сил было в этом человеке, еще не собирался он бросать любимое дело, хотя и прослужил во флоте около пятидесяти лет.
— До совещания, Федор Петрович, еще десять минут, — приятным баритоном сказал Кузьма Федорович, взглянув на свои ручные часы.
— Знаю, Кузьма Федорович. На, прочти цидульку, — ответил Коробочкин и протянул пачку листков папиросной бумаги. — Новый циркуляр главного управления.
Кузьма Федорович сел на диван, оперся локтями об острые колени и углубился в чтение, вернее в расшифровку неясных печатных знаков, а директор устало плюхнулся в мягкое широкое кресло. Если бы не редкие взгляды, которые он бросал на своего заместителя, то можно было бы подумать, что Коробочкин благодушно дремлет. Но эти косые взгляды выдавали Федора Петровича Коробочкина. Не любил он своего заместителя, не любил и побаивался. Вот уже два года Коробочкин директором в этом техникуме, и два года он прячет это чувство, стыдясь признаться в нем даже самому себе. Его раздражали и аккуратность Кузьмы Федоровича, и его постоянные беседы с учащимися, и смелые суждения по различным вопросам. Взять хотя бы вопрос с двойками. Нефедов считает, что если учащийся получил двойку, то пусть походит с ней, покрасуется перед товарищами на экране успеваемости. С одной стороны, Коробочкин согласен с ним: спросишь на другой день парня, чтобы исправить отметку, — пропадет воспитательное значение оценки. А с другой… черт его знает, что может получиться. Нагрянет инспекция, а у тебя успеваемость того… И так порой в отдельных группах она до шестидесяти процентов скатывается. А нет ли у Кузьмы Федоровича какой тайной мыслишки? Может быть, подсиживает Кузьма Федорович? Сам в кресло директора сесть хочет? А почему бы и нет? Ему уже можно выходить на пенсию, а тут каждая сотня рублей особый вес имеет.
Правда, в этом году вроде бы смирился Кузьма Федорович. Выскажет свое мнение, но не настаивает. Отмалчивается.
— Не понимаю, Федор Петрович, что вас так встревожило, — наконец сказал Нефедов, складывая циркуляр. — Предлагают создать еще одну методическую комиссию — создадим. Одной больше, одной меньше — велика ли разница?
— Да ты, Кузьма Федорович, вчитайся, вдумайся в циркуляр! — загремел директор. — Я любую комиссию создам и не чихну, а тут, — он беспомощно развел руками. — Из кого ее создавать? У нас два преподавателя ведут эти дисциплины.
Теперь нахмурился Нефедов. Он еще раз взглянул на злополучную бумагу и пробормотал:
— Н-да-да…
— Так и я могу сказать! — горячился Коробочкин. — А ты, как заместитель, решение мне подскажи!
— Я бы не стал создавать такую комиссию. Что от нее проку? Один председатель, другой секретарь. Один пишет, оба подписывают, и никто ничего не делает.
— Ишь,