На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Начнем? Завтра у нас педагогический совет, и мы должны договориться, какую линию будем там вести… Какие вопросы завтра на повестке, Кузьма Федорович?

— О подготовке к зимним экзаменам и о дальнейшем пребывании в техникуме товарища Уткина.

— Кого? Уткина? А что он сделал? — заерзал на стуле Волков.

— Пять текущих двоек имеет, вчера ушел с уроков, а сегодня нагрубил преподавателю. Прошлые грехи его вы и сами знаете, — пояснил Нефедов.

— Не слыхал, честное слово, ничего не слыхал… А ты, Сергей Григорьевич? — развел руками военрук.

Дятлов молча кивнул головой. Волков пожал плечами, словно говоря: «Странно. Все всегда знаю, а тут не в курсе». Он пригладил ладонью черные вьющиеся волосы, которые, как кусты полянку, окружали его розоватую лысину, достал из кармана кителя неимоверно толстый карандаш, раскрыл блокнот и приготовился записывать.

— Докладывай, Кузьма Федорович, — сказал директор и тоже взял карандаш. — Только покороче. Сколько двоек, по каким предметам, и все.

— Не знаю, с чего и начать, — нерешительно начал Нефедов, рассматривая листки, разложенные на коленях. — Тут с наскока нельзя.

— Брось, Кузьма Федорович, время тянуть! — нетерпеливо перебил Волков. — Мы в курсе, и говори конкретно. У кого больше двоек? По каким предметам?

— Видите ли… Я склонен смотреть не столько на количество плохих оценок, сколько…

— У Некрасова и Серегина — сколько?

— Шестнадцать и одиннадцать.

— Ого! — воскликнул военрук. — Вот кто у нас успеваемость снижает! Ты, Федор Петрович, как хочешь, а я завтра выступлю и дам им по первое число! Почему по твоим предметам, Федор Петрович, нет плохих оценок? Почему у Сергея Григорьевича только хорошие и отличные оценки? Вы — работаете, готовитесь к урокам, индивидуально подходите к каждому, а эти молодчики… Кстати. Ты, Федор Петрович, знаешь, что про вас про всех Некрасов сказал Шипунову после того, как побывал у него дома? Шкурниками, формалистами всех назвал. Гнать их всех, говорит, поганой метлой надо! — Волков замолчал, довольный впечатлением, которое произвели на слушателей его слова.

Нефедов удивленно смотрел на него, а Коробочкин побагровел, сломал карандаш, который держал меж пальцев, и прохрипел:

— Так и сказал?

— Точно… каленой… метлой, — подтвердил Дятлов, и веки его опять закрылись.

— Или взять случай со стенной газетой, — продолжал Волков, воодушевляясь еще больше. — Читали его басню «Гусаки»? Ведь ребенку ясно, в чей огород он камешки бросает!

— Вот уж тут я с вами не согласен! — громко и отчетливо произнес Нефедов. — По первому пункту промолчу — не был при том разговоре, а тут не могу. Написал он басню про двух Митрофанушек — неучей, которые возомнили из себя бог весть кого, и правильно написал! Все там чистейшая правда, и будь у меня хоть капля таланта — сам настрочил, и еще бы злее.

— Кто спорит? Правда остается правдой, но каким тоном басня написана? И про кого? Про Федорова и Макушкина! Понимаете? У обоих отцы в министерстве работают, приняли мы юношей в техникум по личной рекомендации начальника главка, а тут их на посмешище выставили. Знаете, какой резонанс может в главке быть?

— Плевать я хотел на резонанс в главке! — с несвойственной ему резкостью сказал Нефедов. — Сидят два великовозрастных оболтуса в классе, ничего не делают, грубят преподавателям, пропивают переводы от папаш, а мы молиться на них должны? До нашего техникума Федоров побывал уже в двух, и что есть у него в личном деле? Драки, хулиганство, воровство и ни одного предмета, который он бы сдал за первый курс!.. Гнать таких надо. Глядя на них, и наши начинают распускаться.

— Позволь, позволь, Кузьма Федорович! Что-то я не слышал, чтобы они у нас в техникуме безобразничали…

— Да бросьте вы, Степан Яковлевич, демагогию разводить. Если вас послушать, то дисциплина у нас прекрасная. А вы пройдитесь по коридору в перемену! Если вас с ног и не собьют, то уж дороги-то ни за что не уступят! Кого не притащишь к себе в учебную часть — все физкультурники, все под вашей защитой!

— Ну уж знаете ли, — обиженно сказал Волков и посмотрел на парторга и директора техникума. Те попрежнему сидели молча, словно их не касался этот спор.

Коробочкин думал об одном: что кроется за словами Кузьмы Федоровича? Сначала он хотел принять его сторону, когда речь зашла о басне, но как только Нефедов сказал, что ему наплевать на то, какой резонанс будет в главке, ход мыслей директора резко изменился.

«Тебе-то, действительно, наплевать, — думал он. — Не с тебя, а с меня за все взыщут…»

А Дятлову хотелось скорей уйти в свой кабинет, поплотнее прикрыть дверь и сидеть, сидеть, пока часовая стрелка не подойдет к цифре шесть. Почему-то никогда раньше он не думал, что должность секретаря партийного бюро такая хлопотливая, беспокойная. Сам Дятлов окончил отделение стажистов в этом же техникуме еще до войны, и был оставлен на должности преподавателя, а после того как прежнего парторга отозвали в райком, занял его место. Когда была названа его кандидатура, Сергей Григорьевич даже не задумался над тем, по силам ли ему эта ноша. Люди выдвигают — им виднее. Он принял свое избрание как должное.

Пока учащиеся были на практике и каникулах, он не замечал особой перемены в своем положении. Разве только то, что теперь его стали приглашать на совещания, начали прислушиваться к его мнению. Это приятно щекотало самолюбие. Но в один сентябрьский день помещение техникума наполнилось разноголосым шумом, топотом ног, и он растерялся, закрылся в кабинете. Потом растерянность, ошибка первых дней, превратилась в систему. А тут и другая забота — успеваемость. Она почему-то с приходом новых преподавателей резко упала. В чем причина? Волков говорит, что Некрасов, Серегин и другие — формалисты. Кузьма Федорович утверждает обратное. Кому верить? Один — старый, опытный преподаватель, а Волков давит чином подполковника. Надо бы разобраться самому, да куда уж! Сунуться к ним на уроки со своими знаниями, учить своих бывших учителей — стыдновато, да и у самого часов достаточно.

Ясно одно: успеваемость ни в коем случае не должна быть ниже прошлогодней. Случись такое дело — позор! Вот и сидит молча Сергей Григорьевич, трет ладонью лоб. Пусть спорят. Говорят, что в спорах рождается истина.