На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
«Э-э-э, пойду к Дятлову. До техникума у меня помощником плавал. Поймет», — решил Петр Васильевич и без стука открыл дверь партбюро.
В длинном, узком, похожем на коридорчик кабинете буквой «Т» стояли два письменных стола. На одном из них лежали подшивки газет, за другим сидел Дятлов. В углу на большом сейфе стоял молчавший приемник. Ни одной картины, ни одного портрета.
Услышав скрип двери, Дятлов приподнял от бумаг голову, глянул на вошедшего и снова начал что-то писать. Петр Васильевич сел на стул, подождал несколько минут и сказал:
— Двойку я сегодня получил, Сергей Григорьевич.
— По какому? — бесстрастно спросил Дятлов.
— По кораблевождению… И вопрос, понимаешь, пустяшный попался, а я не смог ответить…
— Еще одна, значит…
— Ты чего? Первая она у меня, даст бог, и последней будет! — обиделся Петр Васильевич.
— У сына твоего.
— Чего? У Семена и троек-то нет!
— У Антона Петровича, говорю, еще одна двойка. К двум десяткам подходит. Проработаем.
— Конечно, надо меня за это проработать. Член партии, а докатился до такой веселой жизни.
— Не тебя. Антона Петровича…
— Его-то за что?.. Знаешь, Сергей Григорьевич, что я тебе скажу… Чудной ты какой-то стал. Честное слово! Сиднем сидишь в кабинете и не знаешь, что за его стенами делается.
— Знаю. Вон сводка за вчерашний день, а сегодняшняя через полчаса будет. И про тебя узнал бы. Сами люди идут.
— Да нешто твоя работа сводки собирать? — повысил голос Петр Васильевич. — «Сами люди идут». По привычке ходят. Как я. Привыкли мы с радостью и горем к партии идти, ну и стучимся к тебе в кабинет. Понимаешь? Не к тебе лично, а к партии!.. Твое дело с народом быть, душу его настраивать, а не цифирки выписывать!
— Учет — основа всего. Нет учета — нет работы.
— Тьфу, ты к лешему!.. Учет дело большое, а человек? Заглянешь ты ему в душу через эту самую цифру? Заглянешь?.. Тогда занеси в соответствующую графу мою двойку, а потом взгляни на нее и скажи, зачем я к тебе пришел? За помощью, за советом пришел, а не сводки читать!.. Не ждал я, Сергей Григорьевич, что такой у нас разговор пойдет, но уж раз так вышло — положи ручку и слушай… Вот, так… Помнишь, каким ты ко мне на пароход пришел? Якоря от кнехта не мог отличить! Бросили тебя одного? Закрылись от тебя в каютах? Нет, авралом на тебя навалились и в люди вывели, учиться сюда послали. Как узнал я, что ты здесь преподаешь, а потом еще и парторгом избран, обрадовался и возгордился немного. Моя, мол, школа, мой воспитанник!.. А теперь пригляделся и сомнение меня берет: на свою ли горку ты забрался?
— Ошибки видишь — критикуй. Собрание на той неделе.
— За меня ты не бойся. И за других тоже. Критикнем… Ты вот сам, Серега, подумай, что к чему я тебе сказал. Сам знаешь, что я тут только месяц и всего не знаю, не докопался до корней, а доберусь — молчать не стану.
— Правильно. Критика только помогает.
— Ты эти прописные истины оставь для других!.. Плохо, Сергей Григорьевич, плохо… Ведь некоторые стажисты с нашего отделения не знают, что ты парторгом являешься. Проспал, продремал в кабинете!..
— Дремать некогда. Сейчас, например, к педсовету готовлюсь.
— Мешаю, значит? — вспылил Петр Васильевич. Он вскочил, подошел к двери и остановился, держась за ручку. — Так вот оно и получается: к тебе человек думы свои несет, а ты бумажками от него отгораживаешься!.. Одно скажу: ой, подумай, Сергей Григорьевич, подумай!
Дятлов посмотрел в спину уходящего Некрасова, беззвучно пошевелил губами, и его перо снова забегало по бумаге.
Глава девятая
Педагогический совет начался с обычным опозданием на полчаса. Пока заведующий учебной частью Нефедов делал доклад, Антон Петрович осматривался. За первым столом, подперев голову руками, сидит Шипунов. За ним — Катальская. Оба они — воплощение внимания, хотя сегодня Нефедов и говорит без обычного, свойственного ему огонька. Он словно по необходимости читает вслух скучную статью, надоевшую ему и ненужную другим.
Рядом с Антоном Петровичем, навалившись спиной на стену, дремлет Валентин Валентинович Серегин. С чрезмерно широкими плечами и короткой шеей, на которой сидела круглая голова с длинными редкими волосами, он сейчас походил на горбуна. Сетка морщинок покрывала его широкое, немного опухшее лицо. Из-под воротника кителя выглядывал грязный подворотничок. Черная щетина островками покрывала его щеки и подбородок.
Антон Петрович не определил пока своего отношения к Серегину. Он уважал его за острый ум, любовь к своему предмету, умение просто и душевно беседовать с учащимися. Антона Петровича и Серегина часто видели вместе. Они охотно разговаривали, встречались, как бы прощупывали друг друга. Но дальше этого сближение не шло. Пожалуй, мешало чувство некоторой брезгливости, которое испытывал Антон Петрович каждый раз, когда видел Серегина с помятым, небритым лицом. Обычно аккуратный, щепетильный до мелочности, Серегин после очередной выпивки словно менялся, терял интерес и к самому себе, и ко всему окружающему. В эти дни он становился молчалив, во время перемен забивался в угол учительской и поглядывал оттуда на педагогов равнодушными покрасневшими глазами.
Занятый своими думами, Антон Петрович не слушал доклада и вздрогнул, когда Нефедов назвал его фамилию.
— Что он сказал? — спросил Антон Петрович у Серегина.
— За двойки ругает. У тебя шестнадцать, а у меня одиннадцать, — ответил тот, и губы его дрогнули, их углы опустились, словно хотел Серегин улыбнуться, и не смог.
Теперь Антон Петрович слушал внимательно, старался не пропустить ни одного слова, но, как назло, Нефедов перешел к общим замечаниям, зачитал инструкцию главка о проведении экзаменов и закончил:
— Наша основная задача, товарищи, заключается в том, чтобы в последние, считанные дни, оставшиеся до экзаменов, приложить все усилия для достижения стопроцентной успеваемости. У нас не должно быть плохих оценок… У меня все, Федор Петрович.
Коробочкин медленно поднялся, окинул взглядом преподавателей и спросил: