На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Точно! — опять воскликнул Волков. Судя по его возбужденному лицу, он готов был обнять и расцеловать Антона Петровича.

— Но все сваливать на одного меня — нечестно. Вернее, несправедливо. Большая часть вины ложится на руководство.

Услышав эти слова, Серегин встрепенулся, одобрительно хмыкнул, Волков удивленно приподнял брови, бесстрастными оставались только Коробочкин и Дятлов.

— Я уже раньше сказал, — продолжал Антон Петрович, — что полный анализ сделать не могу, но есть вещи, которых нельзя не заметить… Почему у нас всегда винят преподавателя, выгораживая учащегося? Я здесь несколько месяцев, а выражение: «Двойка — ваш брак», брошенное в адрес преподавателей, слышал уже много, много раз. Это было бы правильно, если бы руководство ходило на уроки, делало замечания, а преподаватель не реагировал на них. В противном случае, такой упрек теряет свою силу. И надо сказать честно: некоторые преподаватели, чтобы не быть «бракоделами», предпочитают ставить нейтральную оценку. Учащиеся чувствуют это, знают и только посмеиваются над нашими усилиями.

— Вы считаете их несознательными? — бросил Волков.

— При чем здесь сознательность? Есть еще у них такой грешок: заметят слабость педагога и играют на этом. Не смог подготовиться на отлично — и наплевать! Совсем не берет книжку. Так и так двойки не поставят… И вообще… Я думаю, что об этом надо поговорить серьезно и, как говорится, при закрытых дверях, — Антон Петрович сел.

— Здесь посторонних нет. Можно все говорить, — сказал Коробочкин, разводя руками, словно приглашая остальных убедиться в правоте его слов.

— А Уткин и дежурные? — с места сказал Антон Петрович, показав глазами на полуоткрытую дверь аудитории. — Они стоят за дверями, слушают, и завтра всему техникуму будет известно, что Некрасова отругали, что есть еще добрые дяди, которые, видимое свое благополучие ценят выше прочных знаний учащихся.

После долгого неловкого молчания Коробочкин предложил:

— Перейдем к решению?.. У вас, Кузьма Федорович, проект есть?.. Нет?.. Тогда, товарищи, выберем комиссию, пусть она подготовит решение, а мы утвердим его на следующем педсовете.

— Овчинка выделки не стоит, — бросил Серегин. — Зачем мы сейчас просидели два часа? Время убили. Решение нужно принимать о подготовке к экзаменам, а следующий педсовет будет уже после окончания их. Оно к тому времени всю ценность потеряет.

— Что вы конкретно предлагаете?

— Конкретно? Вообще-то решение начальство должно было подготовить. Но раз меня спрашиваете, то скажу… Инструкцию главка упоминать нечего. Она, как приказ, обсуждению не подлежит. Нужно так: учебной части к такому-то числу вывесить расписание консультаций и экзаменов, спланировать все контрольные работы учащихся, которые, наверное, будут даны по некоторым предметам в конце семестра. Завхозу подготовить к экзаменам помещение и обеспечить образцовый порядок в техникуме. Вообще-то порядок должен быть ежедневно, но раз толку нет, то пусть хоть в эти дни завхоз постарается. И последнее. Военруку товарищу Волкову прекратить соревнования и свести до минимума тренировки.

— Да что это такое, Федор Петрович! Во время каникул в Горьком будут лыжные соревнования всех техникумов, а мы — сворачивай тренировки?!

— В конечном счете, решение — дело начальства. А я прямо говорю: ни одного из своих учащихся в неположенные часы к вам не отпущу, пока не сдадут последний экзамен. У нас не физкультурный техникум, а речной. Все!

— Можно мне, Федор Петрович? — попросила слова Катальская. — Много здесь предлагали хорошего, полезного, но, мне кажется, упустили самое главное, — Катальская улыбалась всем и не было, казалось, сейчас на свете человека добрее ее. — Я считаю, что часть учебно-воспитательной работы нужно перенести в общежитие, так как именно там учащиеся больше всего нуждаются в помощи. Надо составить график посещения и обязать всех точно выполнять его.

— Хорошо. Прекрасно, Наталья Максимовна! — подхватил Коробочкин. — Я думаю, что мы это даже в решение записывать не будем, а проведем административным порядком. Твое мнение, Сергей Григорьевич?

Дятлов опустил веки и медленно кивнул головой.

— Ясно! Кузьма Федорович, составьте график и завтра мне на утверждение… Еще что есть?

В наступившей тишине отчетливо прозвучал голос Катальской:

— Только меня, Кузьма Федорович, не включайте. Вы знаете, что я больная. И сердце, и почки, и желудок.

— Так я не согласен! — запротестовал Каплин. — Опять начинается прошлогодняя история: составляется график, не выполняется и подшивается к отчету!.. Наталья Максимовна не может, Шипунов болен, начальники отделений перегружены. Так для кого же график? Для тех, кто и без него ходит? Антона Петровича, Валентина Валентиновича, Анну Ильиничну и других преподавателей я там встречал, а вот Катальскую и Дятлова не довелось. И я за то, чтобы решить вопрос принципиально: работать или создавать видимость работы? Если первое — меньше слов и больше дела. Второе — тогда утвердить прошлогоднее решение педсовета, достать прошлогодние плакаты, лозунги и снова пустить их в ход!

— А ваше мнение? Личное, — спросила Анна Ильинична.

— Мое мнение, Анна Ильинична, известное. Работать надо! Вот…

— Курс менять надо!

— Правильно! Правильно! — посыпались реплики.

Широкое лицо Коробочкина ничего не выражало. Он по-прежнему стоял у стола, смотрел на преподавателей и, казалось, вот-вот зевнет от скуки. Но вот он приоткрыл набухшие веки и спросил:

— А про Антона Петровича что запишем?

— Поставить на вид! — подсказал Волков.

— Не согласна! — запротестовала Анна Ильинична. — Я не случайно спросила Кузьму Федоровича о причинах такого большого количества двоек. На уроках у Антона Петровича побывал только он и записи в журнале вполне удовлетворительные. Спрашивается, почему, на каком основании мы можем обвинять Некрасова в формализме, в плохой подготовке к урокам?

Ей возражать никто не стал и скоро перешли ко второму вопросу.

В класс вошел Уткин. Он встал у стола Коробочкина спокойно, слегка отставив левую ногу, и смотрел на всех такими невинными, чистыми глазами, словно все то, что говорили Антон Петрович и другие преподаватели, не имело к нему ни малейшего отношения.

Проступки его были настолько грубы, нежелание учиться настолько явным, что все выступавшие единодушно требовали исключения. Только Волков надоедал Уткину наводящими вопросами:

— Ведь вы, Уткин, осознали свою вину?

— Вы раскаиваетесь?

— Вы обещаете, что больше ничего подобного никогда не случится?

— Вы хотите учиться?

На все эти вопросы, заданные с одинаковой многозначительной интонацией, Уткин предпочел не отвечать. Коробочкин рассердился не на шутку. Лицо его побагровело, глаза