На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

Сейчас в темноте, когда не было видно противоположного берега, она казалась особенно широкой. Противоположный берег угадывался лишь по чуть заметной более темной узкой полоске. Прищуренные глаза Петра Васильевича привычно шарили по реке. Они пробежали по катерам, баржам и дебаркадерам, вмерзшим в лед, у этого берега, освещенного прожекторами порта, и остановились на темной полоске прибрежной воды, над которой стоял белесый туман. Да, река жила и сейчас; она и сейчас продолжала работать, продолжала бороться со льдом. Она — вечный, неутомимый борец. И чем труднее было препятствие, возникшее перед ней, тем яростнее набрасывалась она на него, тем мощнее был напор ее упругих живых струй. Летом видел Петр Васильевич, как река всей грудью навалилась на стальные шпунты земляных перемычек строящейся плотины, пытаясь смести их со своего пути, не могла осилить, но снова, с еще большей яростью неслась на них.

Петру Васильевичу надолго запомнился гневный рев бессильной воды, которая, клокоча, врывалась в узкий коридор, оставленный ей людьми. Петр Васильевич вздохнул и прислушался. Говорил Спирин. Он положил на стол свои руки с растопыренными пальцами и отчитывал Беспалых.

— И выгонят тебя, дурака, с парохода!

— Не выгонят, — отмахивается рукой, как от надоедливой мухи, Макар Иванович.

— Зря, думаешь, нас за парту посадили? Вспомни, что начальник пароходства сказал: «С появлением Камского водохранилища изменятся и условия плавания». Так или нет?

— А что изменится-то? Воды будет больше, и все. Сяду на мостике и буду наслаждаться морской стихией. На чаек, китов смотреть и прочее.

— Ты, Макар, дурочку из себя не строй, — строго сказал Петр Васильевич, отходя от окна. Еще несколько минут назад, захлопывая учебник, он и сам думал почти так же. Наигранный, беспечный тон Беспалых заставил его иначе подумать и о своих недавних словах; глаза посерели, больше выперли скулы, обтянутые буроватой от ветров кожей, и он заговорил горячо и уверенно, так, как обычно делал внушения своим сыновьям или подчиненным: — Сам знаешь, что зазря не отправили бы учиться нас, капитанов, да еще в такое время, когда пароходы ремонтируются. Башкой думать надо!

— У одного тебя она, голова-то, имеется? — обиделся Макар Иванович. — Небось когда выскочил из-за стола, то другое говорил… У меня на плечах тоже не подставка для фуражки прикреплена. Соображаем, что к чему.

— Плохо соображаешь, — пробасил Спирин. — Думаешь, тебе одному трудно? Я в свое время всего пять классов кончил, а теперь наверстываю… И осилю!.. Эх, Макар… Не знал, что ты такой легкий человек.

— Но-но! Ты с моими килограммами не шути!

— Не в килограммах дело… Характера у тебя настоящего нет. Чуть трудновато стало — ты назад отрабатываешь, даешь малый ход и плывешь тихохонько по течению.

— Точно, Иван! Нет в Макаре настойчивости. Глянь, Макар, на реку, — Петр Васильевич ткнул большим пальцем через плечо. — Сейчас она, матушка, лед грызет, а летом что вытворяет? Все время отвоевывает себе пространство. Моет, моет яр, глядишь — и шлепнулся кусок его в воду!.. А ты что? Дали тебе задание трудноватое — ты и в панику ударился.

— Что кому выпало. Я — легкий человек, а вы якоря-мертвяки. Куда ни ткнут — довольнешеньки. Вцепились и держитесь, — Макар Иванович отвернулся лицом к стене; жалобно скрипнули пружины.

— Думаешь, обидел нас этим? — усмехнулся Петр Васильевич и подмигнул Спирину повеселевшими глазами. — Мертвый якорь — штука хорошая, полезная. Поставь в любое место и надейся — не подведет.

Замолчали. Было слышно лишь сопение Макара Ивановича.

— Займемся, что ли, Иван? — сказал Петр Васильевич и снова открыл учебник.

Долго сидел над учебником Петр Васильевич, вчитываясь в каждую строчку. Слова были простые, понятные, но почему-то в голове не укладывались. Читаешь — ясно, а перевернул страницу — все исчезло, словно испарилось.

— Решил, Петро, задачи? — спросил Спирин, потягиваясь.

— Не поспел. Еле-еле в основном материале разобрался.

— А у меня готовы. Сначала, думал, всех не осилить, а оно вон как обернулось… Переписывай. Антон твой завтра тебя, наверняка, спросит. Почти все, кроме тебя, у доски побывали.

Петр Васильевич взял тетрадь Спирина, подержал, глядя отсутствующим взглядом на четкие чертежи, и сказал:

— Убери от греха подальше. Не было еще такого случая, чтобы Некрасов на чужом горбу в рай ехал… Давай спать.

Молча разделись и легли. На своей кровати покашливал Макар Иванович. Ему явно хотелось поговорить, но его не замечали, словно не было его в комнате, а начать разговор первым смелости не хватало. В темноте то тускнели, то ярко вспыхивали огоньки двух папирос.

— Правильно, Петр Васильевич, — наконец сказал Спирин. Очень редко, только в официальной обстановке и торжественных случаях называл он друга по имени и отчеству.

— Свой трудовой хлеб всегда слаще, — ответил Петр Васильевич, помолчал, затушил папироску и выдохнул: — А двойки мне не миновать… Может, это и к лучшему. Попарюсь у доски — авось умней стану.

Действительно, на другой день Петра Васильевича Некрасова вызвали к доске. Плотный, широкоплечий, со спокойным и строгим лицом, на мостике парохода он олицетворял тип волевого, безукоризненно знающего свое дело капитана, а сегодня, у доски, был даже жалок. Его сильные руки машинально мяли тряпку, гладили китель, и белые мазки пестрели на синем сукне; голос прерывался, и тогда Петр Васильевич откашливался в кулак, хотя, как и все другие, знал, что это излишне, что этим он никого не обманет; капельки пота блестели на его лбу.

Этого дня в одинаковой степени боялись и отец, и сын. И если Петр Васильевич страшился только того, что может получить плохую оценку, то Антона Петровича мучило другое. Ну, подумайте сами, как он будет вызывать к доске родного отца? «Побеседуем, папаня?» Конечно, можно и официально: «Товарищ Некрасов»… А потом задавать ему вопросы, гонять по всему материалу, если запнется? Да, боялся Антон Петрович этого дня, всячески оттягивал, отодвигал этот момент, но дальше тянуть было нельзя. Почти все стажисты спрошены, да и Шипунов бросил довольно прозрачную фразу:

— Правильно, Антон Петрович, делаешь, — сказал он дня два тому назад. — Побереги своего старика. Нечего ему нервы трепать этим кораблевождением.

— Очередь еще не дошла, — возразил Антон Петрович, краснея, словно чувствовал за собой вину.

— Правильно! И так можно сказать, — закивал головой Федор Алексеевич. — Кому какое дело? Ты и так ему оценку можешь выставить. Скажешь, что для