На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин
— У Антона Петровича Некрасова шестнадцать двоек? — после непродолжительного молчания спросил директор.
— Шестнадцать, — устало ответил Нефедов, поглядывая на часы. Стрелки бегут, бегут…
— Шестнадцать… Многовато… Взгреть!
— А я что говорил? — торжествовал Волков. — Весь техникум назад тянет!
— Преподает он хорошо. Я был у него на уроках, — слабо сопротивлялся Кузьма Федорович.
— Преподает хорошо, а двоек шестнадцать? — кривая усмешка свела губы Коробочкина. — Взять, к примеру, Шипунова. Шумит гораздо меньше, а у него даже тройка редко проскальзывает… Взгреть!.. И Серегина взгреть!.. Твое мнение, Сергей Григорьевич?
— Если рабочий на производстве допускает брак, то его ругают. Наш брак — плохие оценки.
Тягучие слова Дятлова тяжелыми комьями падали в настороженную тишину.
— С этим вопросом покончено. Завтра основательно проработаем Некрасова и Серегина, — подытожил Коробочкин.
Кузьма Федорович вздохнул и спрятал в карман теперь уже ненужные листки с записями. Осточертели ему и подобные «оперативки» перед каждым заседанием (а их на неделе не менее четырех), и принимаемые на них скоропалительные решения. Спорить, доказывать свою правоту тоже надоело. И даже не надоело — опротивело. Встретил он назначение Коробочкина на должность директора техникума даже с радостью, так как ему с его слабым здоровьем не под силу было следить за всем, вникать во множество дел. Пытался помогать, подсказывать. Но, видно, верна неписанная поговорка: «В наш век и гора с горой сойдется, а начальник с заместителем не всегда сработается». Холодно, враждебно встретил Коробочкин помощь своего заместителя, а потом дошел до Кузьмы Федоровича слушок о том, будто бы занимается он, Нефедов, подсиживанием. Вот тогда и махнул он на все рукой, тогда и допустил большую ошибку, решив выполнять только свои обязанности завуча, а дальше носа не совать.
— Докладывайте, Кузьма Федорович, по второму вопросу.
— Тут и без доклада все ясно. Выгнать Уткина надо.
— Лучшего шахматиста техникума? — с неподдельным возмущением воскликнул Волков. — Нет, товарищи, как хотите, а так кадрами разбрасываться нельзя! Два с половиной года его учили, истратили массу государственных средств, а теперь выгнать?! А какой резонанс в главке будет?
Коробочкин подпер пухлыми кулаками мясистые щеки и задумался. Отчислить? Следовало бы Уткина отчислить. С треском выгнать!.. А кто будет за отсев отчитываться?..
— Уткин прямо говорит, что учиться не желает и не будет, — сказал Нефедов. — Зачем его еще год держать? Чтобы перед государственными экзаменами выгнать?
И снова заспорили военрук и завуч. Остальные молча слушали их. Наконец, Нефедов взглянул на часы, встал, сказал:
— Я пойду. У меня еще уроки, — и вышел из кабинета, бесшумно прикрыв за собой дверь.
Стук машинки в соседней комнате прекратился.
Глава восьмая
Белыми смерчами пронеслись метели над горами, долинами и замерзшими реками. Пронеслись, оставив после себя снежные заносы, завалы и черные пятна шершавой, колючей, промерзшей земли на голых вершинах гор. Вслед за метелями начал обход своих земных владений мороз. От его дыхания потрескивали деревья, вымерзали до дна неглубокие речки и зябко дрожали ночами на темном небе звезды.
Холодно, безлюдно на улицах, а в номере гостиницы тепло и даже как-то по-домашнему уютно от зеленоватого абажура настольной лампы. В полутьме тонут белые стены и три кровати с тумбочками около них. Свет от лампы падает только на большой стол и выхватывает из темноты раскрытые учебники, конспекты и четыре больших, мозолистых, мужских руки. И лишь потом, когда глаза освоятся с освещением, можно разглядеть двух людей, сидящих за столом, и третьего, который лежит на кровати, закинув руки за голову, и тоскливо смотрит на потолок.
Пошла уже вторая неделя с тех пор, как три друга — Некрасов, Спирин и Беспалых — поселились здесь. И всему виной кораблевождение. Плохо, с большим трудом давалось оно старым речникам. Крепко призадумались многие. Тогда и предложил Петр Васильевич своим приятелям:
— Негоже нам, старикам, двойки получать, а дело к тому идет. Много времени зря на поездки домой уходит. Снимем номер в гостинице? Не обеднеем.
— Этак денька через два и жинка моя сюда нагрянет, — пошутил Макар Иванович Беспалых. — Загулял, подумает, старый!
— Ты первый к ней не сбеги, а она-то уж перетерпит, — оборвал его лирические излияния Спирин.
Переселение состоялось, и теперь каждый день после уроков, наскоро пообедав в столовой, три товарища шли в свой номер и садились за книги. Первым обычно вылезал из-за стола Макар Иванович.
— Неужто уже все подготовил? — спрашивал его Петр Васильевич.
— Долго ли тому, кто умеет, — уклончиво отвечал Макар Иванович. — Всех задач по кораблевождению не перерешаешь.
— Что такое девиация? — опросил у него как-то Спирин, ероша свои черные волосы.
— Угол такой, — ответил Беспалых и повалился на койку так, что все ее пружины жалобно застонали.
— Сам знаю, что угол, — рассердился Спирин. — Иди сюда, Макар, и занимайся… Ты мне глазки не строй! Возьмем вот с Петром и силком усадим.
Жалобно охая, Макар Иванович поднялся с койки и снова склонился над учебником. Только мало было пользы от того, что он сидел за столом. Его глаза, осоловевшие после обеда, поминутно закрывались, а голова, словно налитая свинцом, казалось, вот-вот стукнется о столешницу. Помучались приятели с Макаром Ивановичем вечера два-три, а потом оставили в покое. Вот и лежал он теперь на кровати, смотрел в потолок и прислушивался к резким щелчкам в батареях водяного отопления.
Петр Васильевич захлопнул книгу и вылез из-за стола.
— Ни черта не понимаю! — в сердцах сказал он. — Одних меридианов в точке пересеклось три штуки, да и пеленг с линией курса туда же приперлись! Углов — с ума сойти!.. Честное слово, легче любой плотище без расчалки провести через Частинскую воложку, чем разобраться в этакой страхилактике!
— Во! А я что говорил? — оживился Макар Иванович. — Ни черта не понятно, да и зачем нам все это?.. Сколько годов без кораблевождения, девиации и… как ее?.. обсервации проплавали, сколько плотов спустили, так неужто теперь сплошаем?.. Нет, вы, дружки, как хотите, а я начхал на это самое кораблевождение. Пойду завтра в пароходство и напрямки: «Отчисляйте!»
Петр Васильевич вразвалку подошел к большому окну и остановился, заложив руки за спину. Отсюда видна скованная льдом Кама.