На капитанском мостике - Олег Константинович Селянкин

— Хватит! Довольно! Долго мы будем сидеть здесь из-за него? Перестаньте, Степан Яковлевич! Вы его за уши из трясины тащите, а он упирается! Ну и не надо! Ему дают возможность учиться, уговаривают, а он посмеивается!.. Если педсовет и решит оставить его, то я, властью единоначальника, исключу его… Кто, товарищи, за то, чтобы исключить?

Голосовали дружно. Даже Волков нехотя поднял руку.

Некрасов и Серегин из техникума вышли вместе.

— А здорово он его. Никогда не думал, что Федор Петрович может быть таким злым и решительным. Если он и дальше будет так же выдерживать свою линию, то с дисциплиной и успеваемостью мы быстро справимся.

— Эх, ты, простота душевная! — усмехнулся Серегин. — Готов спорить на дюжину пива, что ни завтра, ни послезавтра Уткина не исключат. Вообще не исключат.

— Не может быть! Педсовет постановил, Федор Петрович так яростно нападал, так где же та сила, которая отменит решение?

— Коробочкин.

— Федор Петрович?!. Ну, знаешь, друг ситный, этому не бывать!

— Спорим?.. Хотя не стоит, Антон Петрович, спорить. Не честно это будет с моей стороны. Словно, как вор, в карман к тебе залезу. В том-то и беда, что на словах — горы свернем, а дошло до дела — кишка тонка и штаны узковаты. Уткина, конечно, оставят… Не портить же из-за него отчет?.. Ну, Уткин сам по себе не страшен… А вот как мне после этого укреплять дисциплину — вопрос. Начну отчитывать учащегося, а он в ответ: «И чего вы ко мне привязались? Уткин вон что вытворял, да и то ему ничего не было!» Что ответишь на такое резонное замечание?

Антон Петрович промолчал: уж слишком много нового, неожиданного обрушилось на него за последние дни. Взять хотя бы успеваемость. Кончается первый семестр, до экзаменов считанные дни, а двоек — хоть пруд пруди! Где выход? У стажистов положение еще поправимое: у них зимой экзаменов нет, а как быть с основниками?

— Ты, Антон, собственно говоря, куда направился? — вдруг услышал он голос Серегина. Антон Петрович удивленно посмотрел по сторонам и усмехнулся. Дом преподавателей, где он жил, был недалеко от общежития учащихся, а их обоих занесло в другую сторону.

— Прогуляюсь немного, — сказал Антон Петрович, пожал на прощанье руку Серегину и зашагал, стараясь не думать о том, что ему сейчас как никогда хочется побывать у отца в гостинице, поделиться с ним своими думами и сомнениями.

Свирепый ветер безжалостно трепал полы шинели, норовил швырнуть пригоршню колючего снега прямо в лицо. Сквозь лед, затянувший стекла, слабо пробивался электрический свет, и окна домов казались желтыми прямоугольниками, врезанными в темные стены. Подняв воротник полушубка, прохаживался постовой милиционер. Он удивленно посмотрел на одинокого путника, медленно, словно на прогулке, шагавшего по тротуару. Антон Петрович не замечал ни мороза, ни беснующегося ветра. Неторопливо он пересек театральный сквер, спустился к реке и остановился у двери гостиницы: «Зайти или нет?» — думал он, держась за массивную дверную ручку.

В голову лезли черные мысли. Кто виноват? Неужели все эти шестнадцать двоек полностью ложатся на его совесть? Если так, то не следует ли вернуться на пароход? Кому в техникуме нужны его знания и опыт, если он не может их передать?

Антон Петрович рванул дверь на себя, вошел в теплый вестибюль, быстро поднялся на третий этаж и постучал в дверь номера, где жили отец и его приятели.

— Не прогоните? — спросил Антон Петрович, распахивая шинель.

Сидевший за книгой Петр Васильевич поднял очки на лоб, прикрыл глаза от света ладонью, покраснел и встал. А Макар Иванович, услышав знакомый голос, рванулся с кровати, выхватил из тумбочки учебник по кораблевождению, открыл его наугад и уселся с таким видом, словно весь вечер не выпускал книги из своих рук.

— Хоть через месяц, да надумал навестить батьку? — ворчал Петр Васильевич, тщетно пытаясь скрыть волнение и радость. — Проходи к столу. Мы гостям всегда рады.

Антон Петрович разделся, прижал руки к батарее отопления и сказал:

— Я вроде бы и не в гости.

Петр Васильевич нахмурился и, прищурившись, посмотрел на сына.

— А-а-а, вот ты зачем пожаловал, — проговорил Петр Васильевич, решительно убирая со стола все учебники. Спирин и Беспалых сидели неподвижно. — Батьку с его дружками вытягивать хочешь?.. Не выйдет, дорогуша. Ты для всех, для всех, кто у тебя учится, постарайся, а потом и к отцу приходи. Чуешь, где собака зарыта?.. То, что для нас припас — всем отдай!.. А теперь садись за стол. Развернись, Макарушка, побалуй чайком, а мы пока нотами, как дипломаты, обменяемся. Есть у меня для сынка в запасе.

Макар Иванович поднялся, подошел к двери, остановился, многозначительно кашлянул в кулак, и когда Петр Васильевич взглянул на него, выразительно пощекотал пальцем шею около воротника кителя. Петр Васильевич сдвинул брови, вытянул вперед губы и покачал головой. Беспалых пожал плечами и вышел, хлопнув дверью.

— Наверное, помешал вам? — спросил Антон Петрович, заметивший немой разговор Беспалых с отцом.

— Сиди, — коротко ответил отец.

— А Макар у нас всегда такой чумной, — добавил Спирин, выходя в коридор.

Отец и сын остались одни. Петр Васильевич снял очки, осторожно положил их в футляр и спросил, откинувшись на спинку стула:

— Зачем пожаловал? Выкладывай. Влетело сегодня по первое число?

И Антон Петрович рассказал отцу и о педсовете, и об Уткине, и о последнем разговоре с Серегиным. Петр Васильевич хмурился и посасывал потухшую трубку.

— Вот и думаю, папаня, какой линии мне держаться? — закончил Антон Петрович. — Смотреть на все их глазами совесть не позволяет…

— Против совести не иди! — перебил отец. — Она первый советчик!

Антон Петрович и не ждал от отца наставлений в полном смысле этого слова: Петр Васильевич за ручку водить не станет, а выскажет прямо все твои грехи, легонько подтолкнет на правильный путь и отойдет в сторонку, будто это его и не касается. Сейчас он сказал: «Против совести не иди!» — значит, одобряет, значит, не видит у него неисправимых ошибок. Сразу стало легче. Мало сказал отец, но многое дал сыну: Антон Петрович поверил в свои силы, успокоился.

Поговорили еще