«Индекс» без индекса - Федор Федорович Шахмагонов

Загадок в расследовании не должно оставаться. Это закон. Нужно исследовать и подземный провал. Но спуститься без приспособлений туда действительно было невозможно.

Марченко связался по радиотелефону со штабом гражданской обороны и вызвал взвод солдат. От города путь немалый, надо было их дожидаться. Решили проехать к берегу речки. День стоял жаркий, можно было искупаться, обговорить все в тишине на берегу.

Талица — неширокая быстрая речушка со светлой ключевой водой. Бежит по отмытому добела мелкому, рассыпчатому, как сахар, песку. Возьмешь в руку, течет между пальцами.

В светлой воде с берега можно было подсмотреть, как гуляют, распластав плавники, крупные стайки плотвы и голавлей.

Нашлась закуска, шофер достал из багажника термос с крепким чаем.

По берегу шли два рыбака. У одного на плече мокрый бредень, у другого — мешок с рыбой. Бредень нес молодой парень. На ногах резиновые болотные сапоги, брюки в заплатах, мокрые выше пояса. Выгоревшая и просоленная гимнастерка. Мешок нес старик.

Остановились...

Сразу возникло содружество. У них рыба, у нас городская закуска. Шофер достал ведро, запылал костер и потянуло из ведерка запахом ушицы.

Разговор, конечно, сразу же зашел о пожаре.

Старик оказался местным жителем, из села, соседствовавшего с Сосновкой. Конюх колхозный. В час, когда начался пожар, стерег он лошадей в ночном, в лесу за Талицей.

— Рвануло, как бомбой, — рассказывал он. — Думал, бомбежка началась. Лошади захрапели, разбежались бы, коли не были бы стреножены. А потом зарево. Ночь... А казалось, что солнце взошло. Выбежал на берег — смотрю: Сосновка горит, и огонь дальше мчится, прямо к речке. Вода остановила. Страсть, какой никогда не видывал.

— А в дырку-то ты заглядывал? — спросил его вдруг шофер.

— В дырку-то... — ответил старик. — Нас туда не подпускают. Воинская охрана стоит. А чего в нее заглядывать? Она сквозь до самой Талицы пробита.

— Как это до Талицы?

— Ты не гляди, что речушка воробью по колено, а галке по скакалку. Она хитрая...

— В чем же ее хитрость?

— Что ни год, то норовит русло поменять. Ишь, как равнину изгрызла. А все от подземных ключей. Они под землей бегут и всю воду в Талицу сливают. Тут песочек — одно заглядение, а наступишь, совсем можно сгинуть. Зыбун — песок...

— Это как же сгинуть-то?

— Скотины страсть погибло. На мокреть ступишь, сразу под землю утянет — хуже, чем в трясине. Его весь снизу размыло. Песок плавает...

— Как же это дырка на Талицу вышла? Что это за дырка? А?

— Под трубой — труба. Сколько рыбы пропало... Вода текла черная перед самым пожаром...

Я поднял глаза на Марченко. Он смотрел на старика.

— О подземных речках не слыхивали? — спросил старик. — В стародавние времена здесь неподалеку монастырь стоял. От монастыря нынче ничего не осталось. Фундамент песком затянуло. Богатый фундамент. Мы иной раз оттуда кирпич поковыриваем. Ковырять трудно. На известке клали с яичным белком. Глубоко в землю уходит тот фундамент. Так говорят, что имели монахи подземные ходы, от татар спасались, к родникам за водой под землей ходили...

Я поднялся на пригорок.

Как это раньше я не пригляделся к этой местности? С дороги, на первый взгляд, словно бы обычная долина обычной среднерусской речушки. Перелески, кустарники. В приспущенном, словно бы геологическим сбросом, распадке бежит речка. Каменистые прожилины на скосах оврагов. Листва на деревьях густозеленая, словно подтемненная, подкрашенная, если сравнивать с зеленью за распадком...

Прибыл взвод солдат из частей гражданской обороны. Мы пригласили с собой старика.

В комбинезоне и в кислородной маске спустился в провал солдат. За ним потянулись телефонный провод и трос. Трос пустили по лебедке. Сначала солдат спускался по склону шагом, затем трос натянулся. По телефону поступило сообщение, что в глубину уходит отвесный провал. Начали спускать солдата на тросе. Медленно крутилось колесико лебедки. Метра на четыре распустился трос. Остановка. Сообщение по телефону: «Грунт под ногами влажный. Песок с черной глиной. Беру на пробу».

Трос начал опять раскручиваться. Поступило сообщение: «Наткнулся на крупные камни. Сочится вода».

— Вам не по возрасту, Никита Алексеевич! — сказал Марченко. — Я спущусь.

Марченко исчез в зияющем провале. За ним спустился офицер с кинокамерой и оборудованием для освещения.

Снизу последовало еще одно сообщение: «Идет киносъемка подземной ниши».

Старик сидел на корточках надо рвом и курил самокрутку. Он торжествовал, поглядывал на меня, подмигивал.

— Тут поискать, — говорил он, — еще и не то найдешь! Тут ить и золотишко могло остаться от монахов...

— Поискать придется, — обнадежил я старика. — Глядишь и клад найдем!

— Здесь, — подхватил старик, — как мне дед говорил, а деду его дед, а тому деду еще дед, самый ход татарский пролегал... Они лесов опасались, шли по рекам. Как пошли трактора распахивать землю, то по первости всякие железяки находили в земле. Серпик, ржой изъеденный, саблю татарскую, наконечник от стрелы или же копья...

Знал бы старик, какой клад мы здесь искали!

Но тогда, правда, и я еще не очень-то знал, что мы найдем.

Вечером в управлении мы просмотрели отснятый фильм. Объектив киноаппарата выхватил очертания большого подземного обвала и нишу, выложенную из крупных камней. Ниша! Каменной кладки! Что же это такое?

Рассказ о подземных ходах из монастыря очень походил на сказы, которые всегда бродят возле старинных сооружений. Но историей монастыря я поручил поинтересоваться.

В этих делах незаменим был Снетков. Я позвонил ему в Москву и попросил наведаться в Ленинскую библиотеку и найти все, что написано о монастыре Сосновская Пустынь...

А к нам между тем явился по собственной инициативе товарищ Баландин.

Мне об этом позвонил утром Марченко.

— Просится на прием председатель технической комиссии. Я заказал пропуск. Вы, Никита Алексеевич, будете присутствовать при нашем разговоре?

Уклоняться от встречи с председателем технической комиссии я не видел оснований. К тому же меня крайне заинтересовало, что побудило прийти Баландина? О специфике нашего интереса к этому делу он ничего не знал.

Там на пожаре его горячечное возбуждение я приписал и огню, и виду бедствия, и общему состоянию волнения. Но и здесь, в кабинете, он словно бы был в горячке. Его худое лицо потемнело. В глазах мерцал огонек. Он его гасил, но тот не гас. Он держал в руках сигарету и курил короткими затяжками.

Мы с Марченко молчали, давая ему самому