Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Новое село — Апрель,
Месяц и село Апрель.
Рушим мы прогнивший мир,
Строим мы село Апрель.
Сегодня заложили фундамент армянского села. На митинге было решено дать селу новое название — Апрель.
Буленд, Сумбатян, Джамал, Наджми, Зейнал, житель армянского села Вартан и еще несколько человек не спеша возвращались в поселок.
Дорога, пролегавшая через фруктовые сады, была ровной и широкой, а, вклиниваясь в лес, становилась узкой и извилистой. Временами всадники вынуждены были ехать гуськом. Острослов и весельчак Зейнал, как и всегда, забавлял всадников, рассказывая забавные истории, или распевал тут же на ходу сочиненные песенки. Когда представлялась возможность, он, как и Чиниш Ахмед, ехал вплотную за Булендом и Сумбатяном.
Вдруг Зейнал запел:
Армянин, не мучь коня,
Дай ему ты ячменя,
За тобой плетусь, как тень, —
Пожалей, друг, и меня.
— Нашел что придумать, сукин сын! — Чиниш Ахмед огрел плетью его коня. Конь взвился на дыбы, так что Зейнал с трудом удержал его.
Дорога проходила теперь через орешник. Солнце клонилось к закату. Тени удлинились.
— Муэллим, — обратился Зейнал к Наджми. — Я вот еще спою, а ты послушай и, ради аллаха, скажи, кто лучше сочиняет песни, я или Кадыр?
— Ладно, спой, а хвалиться будешь потом.
И Зейнал запел:
Армянин, джан армянин,
Коммунист, джан армянин,
Вчерашний враг, сегодня — друг,
Ингер Вартан, армянин.
— Вот это песня, молодец! — рассмеялся Ахмед и снова огрел плетью лошадь Зейнала. Конь заржал и умчал всадника. На сей раз и Чиниш поскакал вслед за Зейналом.
— Чудесный парень Зейнал, — улыбнулся Сумбатян. — Вот бы ему дать образование, товарищ Абдуллаев.
Буленд молчал. «Вчерашний враг, сегодня — друг», повторял он про себя. Он не верил во вражду армян и азербайджанцев и никогда не поверит. Буленд хорошо знал бедняков армян и азербайджанцев, знал, что они испокон веку друзья.
Ради своих выгод богачи из года в год натравливали друг на друга эти два народа. Но вот, как ни бесновалось временное правительство Керенского, как ни старались дашнаки, мусаватисты, турецкие и английские захватчики, им все же не удалось разжечь вражду между зейналами и вартанами. Дружба двух народов крепла и закалялась в огне и бурях, дошла наконец до этих счастливых дней, и отныне никакой силе, никаким козням врага не нарушить ее. И теперь, вопреки наглым проискам врага, азербайджанцы помогают братьям армянам восстановить свое разрушенное село. Надо только выловить убийц, отомстить им за невинно пролитую кровь. Бандиты будут выловлены — в этом Буленд не сомневался — и предстанут перед судом народа. Выступавшие на митинге армяне и азербайджанцы из соседних сел требовали сурово наказать бандитов.
Буленд засиделся на экстренном заседании участкового комитета партии, где разбирался вопрос о принятии срочных мер по ликвидации бандитизма. После заседания он решил пойти на свадьбу к Аллахгулу. Часовым у дверей стоял милиционер Гариб.
— Добрый вечер, товарищ Абдуллаев! — поздоровался он, подтянувшись.
— Добрый вечер, товарищ Гариб, — ответил Буленд, доставая из кармана папиросы. Он с трудом уговорил Гариба взять папироску и закурить.
Буленд в темноте не разглядел лицо Гариба, но по тому, как тот переступал с ноги на ногу, почувствовал, что он что-то хочет сказать ему.
После небольшой паузы Гариб наконец спросил у Буленда:
— Как же вы, товарищ Абдуллаев, не пошли на свадьбу?
— А ты почему не пошел, Гариб? Или тебя не пригласили?
Гариб радовался возможности поговорить с самым уважаемым человеком в поселке.
— Да что я… Я, как видишь, стою в карауле. Мне нельзя.
— Вот что, Гариб. Зайди в комитет, оставь винтовку и пойдем вместе. Сейчас охрана уже не нужна.
Буленд взял Гариба под руку и осторожно подвел к дверям.
Гариб был растроган вниманием Буленда.
— Да нет, товарищ Абдуллаев, я не пойду, нет…
— Пойдешь! Раз я сказал, пойдешь, — настаивал Буленд.
Гариб разоткровенничался:
— Клянусь аллахом, не пойду… Ну, ладно, раз коммунисты не верят в аллаха, не буду им клясться. Клянусь здоровьем того мужчины, что на картине нарисован, Лениным клянусь, товарищ Абдуллаев. Мне никак нельзя идти.
— Но почему же? — удивился Буленд. — Что у тебя, нет денег на шабаш? Если нет, я могу дать. — Буленд полез в карман.
Гариб удержал его за руку:
— Да нет, и деньги есть у меня… но… — Гариб, словно меся глину, переступал с ноги на ногу. — Слава аллаху, помог ткачам! Я продал свою долю келагаев и шелка. Деньги у меня есть. Кому продал, спрашиваешь? А кому, кроме Аллахгулу, теперь платки нужны? Да нет, не в этом дело, товарищ Абдуллаев! Я не люблю Аллахгулу! И не потому, что он за бесценок покупает платки, а потому, что из-за денег женится на этой уродине, дочке Гаджи Таги. А что он в ней нашел? Клянусь аллахом, все ясно, как говорится у нас, хвост петуха виден! Все теперь норовят на дочках богачей жениться. Прежде подступиться к ним не могли. Если бы не Советская власть, да пошлет аллах ей здоровья, Гаджи Таги не подпустил бы Аллахгулу и к трупу своей дочери. Правду я говорю, товарищ Абдуллаев? — Гариб, казалось, хотел воспользоваться возможностью всласть поговорить с «самым главным». — Я вот в тот день в городе был и там говорили, что нынче начальники женятся на дочках богачей. Говорят, будто девушки эти обучены грамоте, приданого у них, разного там золота и серебра не сосчитать, знают, как мужа обласкать… И стоит ли, мол, им, начальникам, брать в жены дочек бедняков с потрескавшимися ступнями? Что они одурели или конь копытом их по голове лягнул?
— Напрасно ты так думаешь! — Буленд положил руку на плечо Гариба. — Назло всем новым начальникам мы с тобой женимся на дочках бедняков, идет? — пошутил он. — Стоит ли из-за этого расстраиваться?
Зейнал и Чиниш Ахмед пришли за Булендом и поторопили его — пора идти на свадьбу, все ждут.
На свадьбе Аллахгулу Буленд был душой веселья, он даже раза два вышел танцевать и собрал для музыкантов хороший шабаш.
Далеко за полночь люди стали расходиться.
Миная пригласила Буленда к себе.
— Я и маму Чимназ и Назлы позвала, — сказала Миная.
Буленд согласился.
— Говорят, новую гармонь купила! Надо бы тебе сыграть нам.
— Обязательно.
Дружески разговаривая, они направились домой. До них доносились веселые голоса, слова народной песни о сироте.
На чужбине жизнь моя пройдет в печали,
Друга нету рядом…
Певец вел мелодию с такой болью в сердце, с такой искренней взволнованностью,