Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
— Нет, Кадыр! — отказалась Сона. — Я не хочу! Чего мне скрываться? Ведь я ничего плохого не сделала. Да и, кроме того, здесь моя мама, друзья, дом… Нет, я ни за что не уеду!
Кадыр отпустил ее руки и с обидой проговорил:
— Ты, наверное, надеешься на что-то…
— Да, надеюсь! Я хочу жить, а не прятаться от людей! И жить по-новому, хорошо. Так, как начали жить чайгырагцы! — Сона перевела дыхание и продолжала мечтательно: — Не сегодня-завтра женщины и девушки сбросят чадру, будут учиться, ходить в театры, заживут свободно, красиво! И я буду с ними! Вот на что я надеюсь. Вот о чем я думаю, Кадыр! Ведь это для человека то же, что и воздух, солнце, свет! Не к этому ли стремится все живое? Быть свободной, счастливой, любить и чтобы тебя любили!..
— Постой, Сона! — остановил ее Кадыр. — Если даже ты не любишь меня, будь хотя бы великодушной! Не оставляй меня одного! Ведь можно погибнуть из-за пустяка! — и чтобы придать своим словам вескость и разжалобить Сону, он вдруг неожиданно сообщил ей: — Вот и наш друг, Сарханбек, такой красивый, молодой, как и мы, жил, дышал этим воздухом… А что с ним стало? Такого парня убили!..
— Как? Сарханбека убили? — ужаснулась девушка.
Кадыра напугали дико заблестевшие глаза Соны. Он вспомнил, что ей когда-то нравился Сарханбек.
— А ты не хочешь уезжать! Можно ли быть и нам спокойными за жизнь? Если такой человек, как Наджми, наш почтенный учитель, шпионит за нами и предает…
— Замолчи! — закричала Сона и бросилась бежать.
Кадыр долго стоял и глядел ей вслед. Теперь он был совершенно одинок и достаточно было бы малейшего толчка, чтобы Кадыр, подобно осеннему листу, оторвался от древа жизни.
VIII
Предложение брата — отложить поездку в Баку крепко обидело Вейиса. Что оставалось делать? В Ашаги-Гюллю он, к своей радости, встретил Зейнала, которого Сумбатян отозвал со строительства армянского села и также направил помогать Довлету подготовить к открытию школу.
— Знакомство с деревней пойдет тебе впрок, — утешал его Зейнал. — А то начнут там, в Баку, тебя спрашивать о наших крестьянах, а ты чего доброго скажешь еще, что в деревнях у нас нет бедных и все крестьяне — богатые.
А Вейис и на самом деле думал, что в деревнях все живут в достатке. В этом мнении он утвердился, когда в результате раздела бекских поместий в бедняцких дворах завелись бараны и козы.
Стояла страда — все были заняты севом.
— Вот вы говорите, — обратился Вейис к Довлету и Зейналу, — что в деревнях есть еще нищие. Вот увидите, не пройдет и двух лет, как все они заделаются кулаками!
— А разве плохо, если бедняк разбогатеет? — ответил Довлет и показал рукой на своих детей.
Четверо дочерей Довлета стояли с непокрытыми головами, босые. Лишь на двоих были дешевые ситцевые штанишки. Самую маленькую Довлет держал на руках.
— Какой же ты ревком, если не смог даже своих детей обуть! — съязвил Вейис, глядя на покрасневшие от холода детские ноги.
Довлет улыбнулся.
— Тот, кто призван делить бекское добро, должен быть или грешником, или ангелом. Я оказался ангелом, но не совсем чистым — начал с себя, потом одел двух дочерей, которым скоро в школу идти, а до остальных еще очередь не дошла.
Вейис и Зейнал осмотрели две светлые, просторные комнаты, выделенные под школу. Полы были устланы паласами. На подоконниках лежали стопки книг и тетрадей, коробки с карандашами и ручками. Комнаты пока еще не были похожи на классы, но все говорило о том, что скоро здесь будут учиться дети. Довлет показал им еще одну комнату. Там стояли застланные кровати, стол и несколько стульев. В углу чернела чугунная печь.
— А это учительская. Мебель мы перетащили из дома Шамхалбека. И дрова запасены.
— Да, здесь все предусмотрено для учителя-буржуя, — зло процедил Вейис. — А что, если вы эту комнату тоже отдадите детям?
— Я сам просил, — прервал Вейиса Довлет, — товарища Буленда и уездный отдел народного образования за одного учителя. Хоть он и бекский сын, но учитель хороший.
— А все-таки эту теплую комнату отдай детям.
— Да, позавидуешь детям. Очень хорошо здесь! — Зейнал похлопал по плечу Довлета. — Молодец! А где учителя?
— Один поехал на станцию за скамейками, а другой составляет список детей.
Кое-кто из крестьян несмело заходил и внимательно осматривал комнаты, гладил рукой мебель, произносил непривычное слово «ишкол».
— На днях откроем, — говорил им с гордостью Довлет.
Вернувшись домой, Вейис снова набросился на Довлета:
— А почему ты сидишь в этой лачуге и не переезжаешь, скажем, в дом Хазрата или Сарханбека? Почему не заберешь у них постель? Неужели тебе не надоело спать на голом полу? Называешься ревкомом, а живешь по заветам Ноя. Горит у тебя коптилка вместо лампы.
А когда жена Довлета стала греть воду для чая не в самоваре, а в черном от сажи кувшине, Вейис не выдержал:
— Неужели ты, дубина, за эти месяцы не смог даже обзавестись самоваром, чтобы по-человечески пить чай?
— Ничего с вами не сделается, если выпьете со мной из этого кувшина, — сказал Довлет. — Не умею я чужое присваивать. Не умею. Школа — дело другое. Это для народа, для всех. Для общего блага я готов все бекские вещи забрать! И для ревкома можно все сделать, но как я могу взять чужую вещь и притащить ее домой?
— Вот тебе, Вейис, и бедняк в деревне! — завершил Зейнал мысли Довлета. Свет в лачуге Довлета был настолько слаб, что сидевшие с трудом видели друг друга. Вдоволь поев жидкой овсяной каши и запив ее пахнущим дымом кипятком, Довлет сказал гостям:
— Знаете, друзья, когда ко мне приходят гости, я их провожаю ночевать в бекские дома, но тебя, товарищ Вейис, я оставлю у себя, чтобы ты пожил и увидел, есть ли бедняки в деревне!
Вейис поразился, когда увидел, как эта большая семья готовилась ко сну. Дети легли на дырявый палас, накрывшись тонким рваным одеялом. Зейнал и Вейис переглянулись, а Довлет с горечью проговорил:
— Я могу вам показать дома, в которых горами сложены толстые одеяла и пуховые подушки, и ими никто не пользуется! Вот, к примеру, дом Шамхалбека или Хазрата.
— Ревком, клянусь жизнью, — проговорил Зейнал, глядя на помрачневшего