Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Довлет расстегнул архалук, сдвинул на затылок островерхую папаху и посмотрел на лохмотья, которыми были укрыты его дети. Он, казалось, не расслышал Зейнала и, указав на подушки и матрасик, сказал:
— Ложитесь сюда, а укройтесь своей одеждой. Ничего не поделаешь! А мы с женой полезем под мой архалук.
— Товарищ Довлет, — тактично уклонился от предложения Довлета Зейнал. — Разве тут уснешь?
— Ничего, привыкайте, у меня чудесные сны будут вам сниться. Не поведу же я дорогих гостей к чужим? Знаете, — посерьезнел Довлет, — я бы устроил вас по-бекски, но только боюсь лишних разговоров…
Зейнал и Вейис долго ворочались на полу. После всего увиденного за день Вейис, быть может, впервые с такой отчетливостью осознал: во многих вопросах он еще не очень хорошо разбирается, а что касается деревни, то ее и вовсе не знает! Но только ли деревню? А поселок?
Он вспомнил, как на партийном бюро Буленд отчитал его за ошибки при разделе продовольствия: «Ты, Вейис, своими неправильными действиями помогаешь врагу!..»
Подумать только: он, Вейис, помогает врагу, которого люто ненавидит. А теперь он понимал, что Буленд был прав. Удивительное дело: все, о чем говорил Буленд, оправдывалось. Теперь и Вейис считал правильным исключение Аллахгулу из партии.
Мысли Вейиса перенеслись в Баку. Ему казалось, что там легче распознать врагов: буржуй — это буржуй, а бедняк — бедняк! Вейис с одним земляком побывал на ткацкой фабрике Тагиева, и его поразило: ткачи обучались грамоте. Среди них были даже женщины. Вейису легко удалось заполучить в Баку мануфактуру и продовольствие для поселка. Это тоже произвело на него впечатление. Странно — все, что ни делалось в Баку, он считал правильным. Там говорили о привлечении интеллигентов к работе. И когда Вейис рассказал, что на педагогических курсах немало сынков богачей, это никого не удивило. Выходит, напрасно он спорил с Булендом.
— Зейнал, ты не спишь?.. Знаешь, я все же думаю, что мне надо скорей переехать в Баку!
— Конечно, тебя здесь не признали за главного…
Вейис пнул ногой Зейнала:
— Я тебе дело говорю, а ты…
— Клянусь твоей жизнью, Вейис, ты едешь в Баку, чтобы голову свою поменять…
«А ведь прав этот черт, — согласился с ним в душе Вейис. — Надо учиться, ума набираться!»
— Мне кажется, Довлет, что у вас в деревне еще очень много чернобородых осталось. Надо их… — Вейис скрестил пальцы, изобразив решетку. «Чернобородыми» в Ашаги-Гюллю называли кулаков. Правда, после апрельской революции кулаки сбрили бороды, но прозвище осталось.
— Сейчас не время, Вейис, — ответил Довлет. — Завтра открываем школу, надо, чтобы все прошло спокойно.
За последние дни по деревне упорно поползли слухи, что в ближайшем лесу видели человека, похожего на Гамзу…
Вейис, в окружении крестьян, беседовал в сельском ревкоме с дедом Мурадом, ашаги-гюллинским аксакалом. Разговор шел о погоде, урожае, о пахоте, севе. Дед Мурад сокрушался: крестьяне не успели распахать и четвертой части отобранных у беков земель.
— А прежде к этому времени не оставалось и клочка невспаханной земли, — вмешался в разговор крестьянин средних лет, — все потому, что хозяин был один!
— Нет, не потому, — возразил аксакал Мурад. — Вся деревня на них работала, вот почему! И быки были у него и плуги.
Деда Мурада нельзя было узнать. Борода его, раньше похожая на смятый войлок, стала гладкая и ровная. Одет он был во все чистое, новое. О таких стариках обычно говорят, что лицо их излучает свет.
Сельский ревком помещался в просторной, светлой комнате бывшего бекского дома. Пол дощатый. Стены расписаны масляной краской. В середине комнаты стол. А у самой двери, за другим столом, сидел человек в папахе. Это был молла Рамазан — секретарь ревкома. Вокруг него столпились крестьяне. Вейис сидел на стуле у председательского стола, рядом с ним на полу поместился дед Мурад. В комнате повис густой табачный дым. Курильщики, откашливаясь, плевали на пол, — весь пол был в пятнах. Писарь недовольно оглядывался вокруг и, временами не сдержавшись, ругал посетителей:
— Ишаки! Ни культуры, ни приличия!.. Эй, чего плюете на пол? Разве здесь конюшня? Скоты! Недаром говорят: откуда знать ослу, что такое шафран?
Несмотря на недовольство и жалобы крестьян, молла Рамазан все еще продолжал оставаться секретарем ревкома, — к нему и к его ругани, казалось, все привыкли и не обращали внимания: чубуки курились, горла и носы прочищались. Ни секретарь не умолкал, ни крестьяне не просвещались.
Когда дед Мурад стал возмущаться, что бекские земли засеяны несвоевременно, секретарь, почесывая бровь кончиком ручки, уставился на него своими круглыми большими глазами.
— То-то! А вы думали как: легко освоить земли беков и кулаков? Погодите, намучаетесь еще! Придет время — сами вернете земли прежним хозяевам!
Дед Мурад, посасывая чубук, вплотную подошел к секретарю. Все замерли.
— И в этом, молла Рамазан, такие, как вы, дармоеды, виноваты: сами приучили людей работать из-под палки; к пинкам, ругани и плевкам приучили! Испортили человека! Вот потому он так плохо и работает!..
— Правильно, дед Мурад! — горячо вмешался в разговор один из крестьян. — Не из-за тебя ли, молла Рамазан, дело у нас тормозится? Вот ты установил очередь, когда и кому получать плуг. Сегодня моя очередь. Пришел получать, а ты, оказывается, отдал его другому. А я сижу теперь без дела. И Довлет молчит. Все мы под твою дудку пляшем, и Довлет тоже!
— А что ему остается, сынок? — вздохнул дед Мурад. — Разве в нашем селении есть хоть один человек, кроме моллы, который знал бы грамоту! Если такой есть, давайте назначим его секретарем. Но беда наша в том, что такого человека нет!
Вейис с гневом прислушивался к разговору. Не только здесь — во многих деревнях секретарями ревкомов были моллы. В учревкоме не раз задумывались над тем, что моллы-секретари занимаются саботажем, пользуясь неграмотностью председателей, запутывают дела, составляют ложные сведения. Но вместе с тем никто ничего разумного предложить не мог.
— Если в деревнях нет грамотных людей, кроме молл, — как-то вскипел Вейис, — давайте к черту уволим секретарей.
Но ему возразили — без секретарей ревкомам не обойтись.
Недавно раскрылось еще одно мошенничество моллы Рамазана: своего родственника Омарбека он записал в списки середняков, а двух середняков перевел в список кулаков. В участке узнали об этом, вызвали Довлета, и список был пересоставлен. Вернувшись тогда из участка, Довлет арестовал секретаря, но вскоре вынужден был выпустить и снова дать ему в руку перо — ведь кому-то надо вести