Мир рушится - Абульгасан Алибаба оглы Алекперзаде
Амина настаивала, чтобы Кадыр сегодня же ночью забрал все драгоценности и ушел к Гамзе. В Гаякенте он должен был встретить милиционера Кямаладдина и вместе с ним пробираться к Гамзе. Но Кадыру не хотелось оставлять здесь Сону. Он должен хотя бы увезти Сону в Ашаги-Гюллю к Дурданэ-ханум. А Сона после того случая в подвале заперлась у себя в комнате и не показывалась никому на глаза, и, если бы не шум, поднятый во дворе в связи с убийством Сарханбека, кто знает, сколько еще времени она пряталась бы от людей?
Сона не раскаивалась в своем поступке. Казалось, она была даже довольна, что сумела досадить Амине, опозорить ее перед всеми. Она слышала, как тетка, перетаскивая вещи со второго этажа, занимаемого под приют, ворчит, кого-то проклинает, призывая на помощь аллаха, и в душе смеялась над этой суматошной женщиной.
«Хорошо, что я не заступилась за нее перед Булендом, — думала она. — Ах, Буленд, Буленд… Как он побледнел, когда я призналась ему в своей слабости, в желании спасти Кадыра. Его веселые глаза сразу посуровели. Но все же поблагодарил: «Спасибо, ханум!» Кто знает, если бы не ее глупость, может, Буленд… Ведь сказал же он ей: «Очень жаль, Сона! Еще ни одно известие меня так не расстраивало! А я-то думал… Другая мечта была у меня…»
Сона тогда чуть не заплакала, и заплакала бы, если б не дворник, который глядел на нее злыми глазами, словно собирался вымести ее вместе с мусором на улицу.
Ах, Буленд! Он не должен был говорить ей эти слова, а если и сказал, не должен был убивать ее надежды! Будто нарочно он чуточку приоткрыл перед нею свою душу, чтобы усилить ее страдания. Она должна во что бы то ни стало увидеть Буленда, открыто поговорить с ним. Она должна сказать ему: «Буленд, если любишь, помоги мне! Протяни руку помощи! Ведь я… ну, откуда мне, глупой, было знать что к чему?» Но девичья гордость, позволит ли ей девичья гордость пойти к Буленду? Мысль ее работала лихорадочно. Было душно. Когда во дворе и на улице наступило затишье, Сона, решив, что Амина уже спит, спустилась в сад. Ночь была тихая и прохладная. Из-за облаков выглядывала луна, разливая повсюду молочный свет. С некоторых пор никому и в голову не приходило зажечь одинокий фонарь посредине садика, никто не заботился и о том, чтобы вымести со двора опавшие листья, вычистить бассейн. Из бассейна несло сыростью. Вода в нем, освещенная лунным светом, напоминала мутное зеркало.
В последние дни Соне не давала покоя строка из песни: «Жду осень я в весну своей жизни». И теперь она вновь зазвучала в мозгу. Сона поглядела на сиротливо прижавшиеся друг к другу деревья, перевела взор на скамью под акацией, на увядшую серую листву под ногами. Прежде сад этот не был в таком запустении. Здесь всегда горел фонарь. В бассейн тонкой струей лилась прозрачная вода. Пахло прохладой и свежестью. До середины ноября в саду пышно цвели астры, георгины, розы. И хотя цветы уже не имели весеннего аромата, но своими красками они, подобно лучам осеннего солнца, ласкали взор, и Сона, глядя на них, верила, ждала, что снова наступит весна. Но теперь… Ей казалось, что сад больше не зазеленеет, не расцветет! Вместе с хозяевами ушло из сада цветение и благоухание!
«Ушло?» — Сона зябко поежилась и, укутавшись в шаль, прислонилась к дереву. «Вместе с хозяевами? Но ведь и я из хозяев! Почему я не ухожу? Куда? Разве я чета Амине или дяде Гамзе? Это они ушли! А я?» Девушка поразилась вдруг открывшейся ей истине: «Они враги революции, а я… Буленд ведь сам мне сказал, что я могу быть полезной новой власти, учить грамоте дочерей и жен бедняков. Я могу помочь им! Буленд любит меня! Все они, кроме Вейиса, любят меня».
Ночную тишину нарушили чьи-то шаги. Девушка вздрогнула, но тут же успокоилась, узнав Кадыра.
— А я думала, что ты к дяде уехал, — сказала она.
— Я не мог уехать, оставив тебя здесь одну, Сона, — шепотом ответил Кадыр и тоже прислонился к чинаре. — Боюсь, что не смогу уехать, Сона!
— Боишься, да? — с презрением сказала девушка, — Это дело, конечно, не по тебе!
Сона, почувствовав, что разговор снова может испортить ей настроение, решила уйти. Но Кадыр вдруг схватил ее за руки.
— Сона! Разве тебе не жаль нашу молодость! — Голос его дрогнул. — Нам нельзя погибать в этой дикой, нелепой борьбе.
— А разве ты погибаешь? Тебе доверяли, даже на курсы приняли.
— Ты смеешься надо мной, Сона! Разве ты не знаешь, как трудно мне с ними? Я ведь… ну, как тебе объяснить?..
Сона молчала. Горячие ладони Кадыра жгли ей руки. Но от слов его веяло холодом. Правда, эта песня Кадыра не новая. Еще когда его исключили с курсов, он говорил, что прикован к прошлому и стоит ему только пошевелиться, как он свалится и уже не сможет подняться. Сона тогда сказала, что он ведет себя нечестно, потому что с такими взглядами нельзя поступать на курсы.
Кадыр вспомнил ее давний упрек и пожалел, что разоткровенничался. Но, опасаясь, что она уйдет, так ничего и не сказав ему, он смягчился:
— Сона! Быть буре… За последние месяцы я понял, что выйти живым из нее может только тот, кто переждет ее в сторонке. Сейчас творится такая неразбериха, что никто не знает, чем все кончится!
— И это я от тебя слышала не один раз, Кадыр! Ты говорил об этом и тогда, когда вернулся домой после первой встречи с Булендом. Надо быть честным, Кадыр. Опомнись, еще не поздно!
— Нет, Сона, поздно! Милая, дорогая Сона, давай убежим в какое-нибудь далекое, тихое село, подальше от бурь, от этих ужасных, диких событий! Уедем, милая, отсюда, уедем! Когда буря пронесется, мы вновь вернемся.
Сона молчала. На какой-то миг предложение Кадыра показалось ей заманчивым. Но ей надо будет стать его женой! Нет! Этому не бывать. Буленд целиком завладел ее сердцем, она не представляет себе жизни без него.
— Нет, Кадыр! Никогда я не стану твоей женой!
От решительного отказа Соны Кадыр, казалось, окаменел, но через минуту, придя в себя, снова заговорил:
— Дядя думает перебраться