Затмение; Год 1666 – Часть 4 - Нора Ольвич

Согласна, он в новой роли твоего жениха вхож во многие дома княжества и пользуется этим. Оставь это на его совесть. Наблюдай и иногда сталкивай между собой, но только врагов.

Милорд не скрывает своего имени и официально значится твоим женихом. Или ты считаешь, в этом его интерес и он пользуется своим положением? Но ведь именно так выгодно и для всей нашей семьи. Походи в невестах, а далее будет видно. Не торопи события, присматривайся и выжидай, я знаю одно, люди как есть всегда показывают себя со временем. И наш милорд, он явит свои тайны. Нужно только приглядеться вовремя и понять, что к чему. Любящая женщина, она всегда беззащитна и слепа, но ведь Дениз, ты же не страдаешь таким вирусом. Правда? Или ты влюблена?

Тихое, размеренное дыхание было мне ответом, но я была уверена — Дениз не спала, она точно вглядывалась в темноту ничего не видящим взором.

Мерное нечто звучало в тишине, будто отсчитывая мгновения раздумий. Возможно, это мысли нашей графини анализировали ситуацию, не давая отойти ко сну своей владелице, или всё же Вселенная в задумчивости, лишённая сна, наблюдала за нами. Питаясь эмоциями душ, попавших по её желанию в прошлое, возможно, она была неприятно удручена нашей сдержанностью в этом столетии.

Увы.

Как говорится, история ведёт свой отдельный отчёт и учёт всего на свете, так неужели век страстей, что потрясали наши сердца когда-то уже закончен?

* * *

А утром, вглядываясь в счастливые глаза Элены, мы верили, что всё, в конце концов, у нас наладится. Ведь именно из таких вот событий и состоит жизнь.

— Им дали знать, что мы в княжестве Монако, они искали нас, сойдя с рейда, судно пришвартовалось в порту. Милорд что-то не договаривает, но он сказал, все живы. Мадонна! Граф Эдуард, он будет к обеду, моё деликатное положение… наш медовый месяц, он словно во сне…

Я часто завтракала в мастерской; этот день не был исключением. Старалась быть всегда в тени сестёр, этакой юной мадемуазель, что проводит много времени за чтением. Про мастерскую знали не многие. В ней я расслаблялась и пыталась на этом этапе отладить весь технологический процесс ювелирного производства.

Прибытие графа было весьма кстати, ведь должен же он помнить устройство моих мастерских в далёком прошлом.

В том веке носитель этой души всегда мне помогал и был на определённом участке жизненного пути просто отличным для меня отцом и другом. Я всегда ловила флюиды его любви именно ко мне. В данное перерождение мы не воспринимали друг друга в таком ключе.

Он любил только Элену. Когда же я в очередной раз всматривалась в его глаза, там в Провансе, и ловила в них что-то неуловимое, то с удивлением отмечала нежелание мужчины брать на себя роль близкого для меня человека. Словно эта частичка его души была совершенно чужой для меня. Будто умерло в ней что-то или, наоборот, примкнуло нечто холодное и непонятное.

Собирала шлифовальное устройство по чертежам барона, помня, как изменилось всё в ювелирном деле именно в семнадцатом веке. Бриллианты получили ещё четыре грани в своей огранке, соединяющие перпендикулярно верхнюю и нижнюю площадки. Обрастая новыми сферами для сияния, самоцвет высшего порядка занимал своё первое место среди сапфиров, рубинов и изумрудов весьма заслужено.

Особенно популярной стала огранка «Роза». При ней верхняя часть — купол или корона — имела шесть граней, средний уровень — шесть опоясывающих граней и шесть парных клиньев, это был уже не тот бриллиант, что раньше, но и до тех, что я помнила в двадцать первом веке им было далеко. Так, многое хотелось успеть.

Устав возиться с инструментами, уселась за мольберт, что стоял возле окна. Забываясь в такие моменты, не хотела себя осознавать в семнадцатом столетии.

Вспоминала, как внимание двора при Франциске всегда было поглощено его новыми увлечениями. Он привязан был к мадам Анне. Она была его истинной королевой и предавалась вместе с ним различным изысканным экспериментам в области музыки и изобразительного искусства, любви и поэзии; они все устраивались ради неё, и король находил в них великое удовольствие только лишь из-за радости, которую они ей доставляли.

«…- как ему удалось инсценировать свою смерть? Где они нашли похожего человека? Или был ещё один незаконнорождённый бастард, брат по отцу? Когда эта мысль пришла ему в голову»?

Ответы картинками кружили в голове. Ведь он первый понял тогда кто такая княжна из Государства Российского, малютка Кристин. Я помню его взгляд и ту энергию. Дядюшка…

Как применить и рассчитать дозу яда его доктор месье Рене расспрашивал у юного Армана не единожды. Заснуть бездыханной, но не умереть. Рискнуть всем ради любимых. А затем воскреснуть. Другой.

Маркиза д' Аулестия хранившая верность своим чувствам, не разменявшая их на непристойные связи и отказавшая вследствие этого величайшему из королей, не видя в их единении более смысла. Её слёзы, что были дороже всех бриллиантов мира, когда она узнала о его смерти.

Рисунок украшения на запястье сам ложился на лист бумаги. Витая в облаках, я оттачивала в чертежах крепление его бриллиантов и удивительной красоты топазов. Коллекция «la vie d’Anne» (жизнь Анны, фр.) в эскизах была уже практически готова. Она самым немыслимым образом перекликалась с фантазиями об индийском божестве и была для меня зоной, в которую я ещё не готова была впустить кого-либо. Не замечала бега времени, погружаясь в свой дивный мир, постепенно теряла связь с реальностью.

Время становилось уже непрерывным историческим фильмом о прошлом и будущем в двадцать первом веке. Карандаш порхал по листу бумаги, будто, не подчиняясь мне… по телу разливалось безумное чувство удовлетворения.

Тихий стук в дверь мастерской, он будто выдернул меня из гипноза… застыла изваянием в невесомости, музыка, звучащая где-то в доме, смолкла на высокой ноте:

«— … как не вовремя, однако; и за окном уже почти сумерки, я верно не решилась спуститься на ужин, не посчитала нужным, уйдя в свои грёзы, ведь всё так неважно в такие моменты».

Открывая дверь в уютные комнаты своих творений, даже не предполагала кого увижу на пороге мастерской:

— Каталина…

Полумрак коридора скрывает лицо гостя, и я слышу только голос.

Его.

Эти интонации сводят с ума, не могу справиться с собой. Дрожь и холод пронзают кончики пальцев, буквально мгновение назад уверенно сжимающие грифель.

— Ваша светлость, граф…

Я приседаю неуверенно в реверансе и попадаю в