Затмение; Год 1666 – Часть 4 - Нора Ольвич
Несколько твёрдых «нет» в её ответе никаким образом не впечатлили жениха. Чувствовала, что он склонен был настаивать; его пристальный взгляд наконец-то заскользил по лицу Денизы, и я вдруг почувствовала неосознанное волнение в её голосе. А затем поняла, что не скользил взгляд, не было отчего-то в нём нежности, он впивался, желая добиться желаемого. Он хотел её как безумный, и в то же время не мог отчего-то ждать. Торопил, настаивая на своём.
— Подумайте дорогая, какие перспективы для нас возможны в этом путешествии; я улажу все нужные для ордена вопросы, а вы посмотрите самый лучший город в Европе. Возможно, протестантство станет для вас той истиной с которой ваша душа примет неизбежное. Я не сомневаюсь, вояж придётся вам по вкусу. Вы необыкновенны любовь моя, и мы навеки с вами обручены судьбой…
Мягкий голос искушал и будто гипнотизировал.
«— … чёрт, что там происходит»?
Я более не скрывалась, шла скорым шагом обходя кусты. Знойный вечерний воздух становился будто поперёк горла. Мгновение, и была уже на входе в сооружение, так напоминающее мраморную ротонду. Спешила, боясь, что мои подозрения подтвердятся.
— Милорд, у меня срочное послание к её светлости я могу прервать вас? Боюсь, что в дальнейшем сегодняшний вечер будет слишком занят для нас. Я вынуждена разлучить вас.
Картина, представшая перед моими глазами, была неприятна, и в то же время она показывала, что Дениза догадывается о возможности воздействия на разум посредством зрительного обмена. Опустив глаза, рассматривая сложенные руки на пышном платье, застыв в молчании, теребя платочек, она была слишком хрупкой по сравнению с нависшей над ней фигурой жениха. Хрупкой и удивительно беззащитной. Молодая женщина не поднимала взора, боясь не устоять перед навязанной ей волей.
«— доверилась и сама себя загнала в ловушку, больше никаких свиданий наедине».
Моё появление внесло некий разлад в планы милорда, во всяком случае мне так показалось. Они с Денизой вынуждены были обернуться на голос и стремительные шаги в вечерней тишине.
Мои действия не поддавались его контролю, я же подавляла гнев в себе. Не желая повторять ошибки, боясь сознания, которое выносило приговор, не посоветовавшись ни с кем, просто действовала, экспромтом, так сказать.
Подавая письмо графине в руки, я держала с ней зрительный контакт, подмечая её уставший вид. Она вышла из беседки и прошла в более освещённое место на аллее, увидев же содержание письма, стала бледнеть. Это было словно мгновение; а, возможно, мне показалось. Но я видела, как она собирает неимоверным усилием волю в кулак. Её голос был спокоен и на удивление выдержан:
— Поезжайте милорд в Женеву. Мы собирались венчаться дважды, отдавая должное уважение нашим с вами вероисповеданиям. Так, оно и будет. Дважды в один день, и я склоняюсь к тому, что супругом в этом браке вы станете первым, а после, в католичестве я дам вам свою клятву в верности и любви. Ни к чему спешка в таком деле.
* * *
— Ваши примерки наряда, они бесконечны. Мне кажется, это платье существует уже само по себе, отдельно от всего торжества; оно разумно и очень требовательно.
Если вы на него не обращаете внимание неделю, ваша светлость, то «ткань начинает плохо ложиться и не желает закрепляться в нужном месте, а шёлк оказался тяжёлым в работе». Так утверждает ваша модистка, приехавшая специально для этой работы из Парижа. Она хочет большего вознаграждения госпожа графиня?
— Я становлюсь тоньше с каждым днём и не смогу нести на себе столько шёлка, жемчуга и кружев. И я отдала бы в два раз больше золота за этот наряд, если бы он стал легче. Может быть, прав милорд «будущий супруг» и его беспокойство весьма оправданно. Ни к чему нам это торжество. Венчание в кругу семьи, в небольшой семейной часовне, как это правильно.
Её взгляд был направлен за мою спину, тихий вздох говорил о неимоверной душевной усталости и переживаниях. Мне казалось, что Дениза именно в данные минуты хотела остаться в одиночестве.
На чайном столике в гостиной лежал небольшой четырёх угольник сложенной плотной бумаги с печатью. Сегодня вечером он переместился из укромного места моего кабинета в руки графини делла Гутьеррес, а сейчас вот на этот столик. И в нём была причина, по которой в душе этой молодой и очень красивой женщины появился страх и неуверенность.
Или они были всегда, всё это время? Пока шла подготовка к свадьбе.
Её пальчики неосознанно расправляли складки верхней юбки дневного платья, разглаживая мятую ткань натурального шёлка. Я подмечала мелочи и с удивлением понимала небрежность этого наряда.
«— … ей будто всё равно до этих мелочей, как когда-то виконтессе Бланке было без разницы, как она выглядит на балу в Венеции. Хотя вряд ли милорд Ренделл всё это смог отметить в сгущающихся сумерках… но её невнимательность к таким важным мелочам, это парадокс».
— Мне оставить вас, ваша светлость?
Она в недоумении вздрогнула.
Глаза расширившись совсем не молчали, в отличие от твёрдо сжатых губ. Буря. В них бушевали отголоски невысказанных мечтаний и грёз. Эмоции казались неистовым штормом, разрывающим сердце и разрушающим внутренний, такой стойкий, казалось, мир. Всё замеченное мною происходило в эти моменты, и она пыталась сдержать свои чувства усилием воли, но всё же не могла устоять перед силой этих переживаний. Именно из-за этого голос Денизы звучал мучительно приглушённо:
— Нет. Я боюсь себя, не оставляй меня, Каталина. Опасаюсь стать слабой и принять предложение милорда; не раскрывая вновь письма, не осознавая значений тех формул. Как удобно вдруг стало спрятаться за замужеством.
— Но ведь венчавшись только в католицизме, вы не станете его супругой в полной мере, мадам. Сразу отдавая себя во власть этому мужчине, вы рискуете; проповедник-протестант в Женеве, что он скажет о вашем времени в дороге во грехе?
— Чем я рискую, вы говорите? Милорд благороден до тошноты. Мне порой кажется таким невозможно быть.
— И всё же… человек по своей сути очень многогранен, и сам не волен знать, на что способен в той или иной ситуации, мне ли вам об этом говорить? Вспомните Филиппа, разве же это не урок? Леди Иннес, венчавшись полгода назад в Лондоне, не шла на уступки своему супругу, об этом не было и речи. Её с дочерью, с огромной радостью и почтением приняли такой, какова она есть, без желания что-либо менять в ней.