Дым над Берлином - Ориана Рамунно

– Все, можешь одеваться.

Голос доктора Зауэрбруха вырвал из постыдных воспоминаний.

– Ну? Что скажете, коллега? – Доктор Майер стоял, скрестив руки, у закрытого окна.

Гуго глубоко вздохнул. Сегодня над Берлином было чистое небо: голубое покрывало, не предвещавшее ничего хорошего. В детстве он уже несся бы к реке, а теперь охотнее нырнул бы в бомбоубежище. Великая и непобедимая Германия оказалась миражом.

– Наблюдается некоторая дряблость. – Зауэрбрух отложил стетоскоп и поправил очки.

– Что это значит? – Гуго перевел взгляд со светила пульмонологии на Майера.

– При рассеянном склерозе может наблюдаться временное ослабление дыхательных мышц грудной клетки и живота. Иначе говоря, приходится прилагать больше усилий, чтобы вдыхать и выдыхать. Наш нынешний замечательный воздух тоже не способствует…

– Но оно временное…

– Однако ты должен помочь своему организму. Еще куришь?

Гуго кивнул. Зауэрбрух покачал головой. Его гитлеровские усики казались приклеенными.

– Притормози с куревом. А как твои боли?

Гуго надел рубашку, не сводя глаз с двери. Ее всегда держали запертой, когда Майер и Зауэрбрух его осматривали.

– Мне нужен первитин и морфин.

– Господь всемогущий! – Майер всплеснул руками так, что затрещали завязки халата, и поправил белоснежную прядь, упавшую на лоб. – Мальчик мой, да я же тебе на прошлой неделе упаковку выдал!

– Я ее выкинул.

– Зачем?!

Гуго лишь отмахнулся, мол, не стоит расспрашивать. На этом и строились их отношения: взаимное доверие и молчание.

– Ну хорошо… – Майер порылся среди коробочек в стеклянном шкафчике. – Ты должен уменьшить дозу.

– Знаю.

– Эта дрянь…

– Вызывает зависимость. Знаю.

Майер вопросительно взглянул на Зауэрбруха, держа в одной руке флакон с морфином, а в другой упаковку первитина, будто взвешивая их. Пульмонолог пришел ему на помощь:

– Оцени свои боли по шкале от одного до десяти.

Гуго завязал галстук, надел пиджак, поправил манжеты. У него вырвался невольный смешок, и оба врача нахмурились. Они обращались с ним так, словно он по-прежнему ребенок, пришедший на прием с отцом.

– От одного до десяти, говорите… – Гуго нарочито задумался. – Я сплю не больше четырех часов, а теперь на меня свалилось дело, от которого и вовсе спать перестану. Так что? Химия придет мне на помощь или нет?

– Послушай, твою бессонницу вызывает амфетамин, а не болезнь, – с нажимом произнес Майер. – Это тебе не карамельки. Ты недооцениваешь побочные эффекты и серьезный риск развития зависимости.

– Тревожность, аритмия, бессонница, – начал перечислять Зауэрбрух. – А еще, Гуго, лекарство может повлиять на когнитивные способности. Думаю, тебе это не понравится, учитывая твою профессию.

– Однако солдат на фронте нещадно пичкают этой гадостью, – парировал Гуго. – В любом случае, я не сплю по другим причинам.

– Из-за налетов?

– Не только.

– Не поделишься?

– Да все из-за работы.

Не рассказывать же им о еврейском мальчике, спрятанном в квартире?

– Это только ухудшает твое положение, сам знаешь. Тебе необходимы отдых и размеренная жизнь.

О таком Гуго мог лишь мечтать. И молча протянул руку. Майер со вздохом отдал ему лекарства и уселся за стол красного дерева. Смахнул платком пыль, осевшую на флинтовом абажуре лампы, и тот засиял ярко-зеленым светом.

– Постарайся хотя бы сбавить обороты, – попросил врач.

– Не могу. Я работаю над делом Вайдтов. – Гуго обронил это как бы невзначай, желая посмотреть на их реакцию.

– Над делом Вайдтов? – Глаза Майера расширились за круглыми стеклышками очков, выдав любопытство.

Гуго предполагал, что среди коллег уже распространилась версия убийства-самоубийства и дело, видимо, считают раскрытым. Весть о том, что полицейское расследование не закончено, даст новую пищу для сплетен.

– Он покончил с собой, да? – поинтересовался Зауэрбрух.

– Пока ничего не могу сказать, я обязан рассмотреть все версии.

Гуго сунул в портфель лекарства и вытащил блокнот, куда записал все, что рассказал ему Небе. Рассеянно перелистал страницы. Взгляд зацепился за слово «любовник».

– Только не говори, что явился нас допрашивать! – засмеялся Зауэрбрух.

– Совмещаю приятное с полезным, – улыбнулся Гуго. – Вы его хорошо знали?

– Что за вопрос! – воскликнул Майер. – В «Шарите» все друг друга знают. А Бенедикт был светилом офтальмологии.

– И замечательным хирургом, – прибавил Зауэрбрух. – Я не раз оперировал с ним пациентов со множественными осколочными ранениями. Твердая рука и блестящий ум. То, что с ним произошло, поистине ужасно.

– Догадываюсь, что в ваших профессиональных кругах сплетников не жалуют, но… Не слыхали ли вы что-нибудь о якобы неверности фрау Вайдт?

– Ну, Марлен была красавицей, а люди любят чесать языком. – Зауэрбрух сунул руки в карманы и пожал плечами. – Я видел их вдвоем на праздновании Рождества тут, в больнице, и они показались мне весьма дружной парой.

– Дружной – громко сказано, коллега, – возразил Майер. – У них были совершенно разные взгляды на жизнь.

– Что вы имеете в виду? – оживился Гуго.

С тех пор как отец впервые привел его к Майеру на прием, доктор практически не изменился. Прямая осанка – поза вроде бы напряженная, но от него веяло вселенским спокойствием. Как ему удавалось сохранять самообладание и обманывать гестапо, скрывая от «Программы Т4» пациентов с дегенеративными заболеваниями, знал только он сам.

– Я имел в виду, что фрау Вайдт работала в Центре расовой гигиены, а у Бенедикта, как известно, были разногласия с доктором Вагнером, – пояснил Майер.

– Простите, но я не вижу связи.

– Марлен ратовала за евгенику. Да ты наверняка о ней слышал. Она знаменита своими исследованиями цыган в Марцане.

– Да, что-то такое до меня доходило. Впрочем, мне повезло: мой дядя прославился аналогичными работами, так что я немного в курсе.

– Ойген Фишер?

– Именно. А при чем тут Вагнер?

– Томас Вагнер прославился расовыми теориями в офтальмологии. – Майер снял очки, протер их полой халата. – Пару лет назад у них с Вайдтом произошел жаркий спор о морфологии глаза представителей низших рас. Бенедикт совершенно не разделял подобные теории. Был еще один случай. Вагнер отправлял цыганских детей с гетерохромией, которых изучала Марлен, к доктору Менгеле. Очень перспективный врач, кстати, работает в каком-то польском лагере. Вайдту и это пришлось не по душе. Он чересчур резко высказывался по расовому вопросу и едва не привлек к себе внимание гестапо.

Едва прозвучала фамилия Менгеле, во рту у Гуго пересохло. Он бы сейчас все отдал за стакан воды. Ему стало очень не по себе. Он вспомнил безмятежную улыбку Менгеле и его отвратительную коллекцию глазных яблок в десятом блоке Аушвица. Скорее всего, Менгеле и Вагнер делились друг с другом результатами исследований. Кто знает, на что пошел бы Вагнер, лишь бы заполучить глаза Йоиля… Гуго записал это имя в блокнот, скорее для себя, чем для расследования.

– Итак, Вайдт не разделял научных воззрений своей жены, – подвел он итог.

– Которые, между прочим, совпадают с официальной позицией рейха.