Дым над Берлином - Ориана Рамунно

– Вот именно. – Майер поднял палец. – Впрочем, прилюдно они не ссорились. Не выносили, так сказать, сор из избы.

– Возможно ли, чтобы между Марлен Вайдт и Томасом Вагнером завязалось нечто… большее, чем рабочие отношения?

– Не думаю. Голову на отсечение, конечно, не дам, но у них была большая разница в возрасте. К тому же Томас был счастлив в браке.

– Был?

– Он умер в феврале. На их дом упала бомба. Все погибли – он, жена, дети…

– Какая утрата! – Гуго с облегчением вычеркнул его фамилию. – Благодарю за беседу, больше у меня пока вопросов нет. Спасибо за осмотр и за доброе отношение.

– Здесь тебе всегда рады. И передай привет старому чертяке Эдмунду.

– Обязательно.

* * *

Гуго покинул больницу с чувством, будто что-то упускает. Со слов Майера у него сложилось впечатление, что Бенедикт Вайдт был человеком гуманным, отнюдь не убийцей.

Он шел по коридору, залитому утренним светом. В воздухе висела тошнотворная вонь карболки. Гуго прибавил шагу, свернул за угол, столкнулся с медсестрой и едва не упал. Она же уронила на пол кучу каких-то папок и поспешно бросилась их собирать. Очевидно, бумаги были важными.

– Ох, простите, пожалуйста!

Гуго попытался ей помочь, но та пискнула:

– Нет-нет! Прошу вас, ничего не трогайте!

Он протянул ей поднятый листок, и оба с изумлением уставились друг на друга. Она, сидя на корточках среди разлетевшихся бумаг, радостно улыбнулась, и Гуго почувствовал себя полным идиотом.

– Герр Фишер!

– Фройляйн Адель…

В подземелье у Дуды было достаточно времени, чтобы понять, когда именно все началось. Чем больше она думала, тем яснее становилось: начало положил приезд в лагерь той фрау. Высокой блондинки с волосами, собранными в пучок, и в блузке без единой складочки. Увидев затянутую в белоснежный лен женщину, бабушка Роза покачала головой. Сама она носила ворох яркой одежды и цветастые шали с собственноручно вышитыми красными розами. По розе за каждый город, в котором останавливался их табор с тех пор, как родилась Дуда, пока они не добрались до Берлина.

Блондинка научила Дуду читать и писать. Приносила книжки в разноцветных обложках и собирала вокруг себя детишек. Ее всегда сопровождал лысый мужчина с лошадиным лицом. Этот наблюдал издалека и что-то все время записывал. Дуде не нравилось, как он на нее смотрел. Бабуле он тоже не нравился. Оно и понятно: ее-то саму никто не учил грамоте, только брали кровь и измеряли голову.

Впервые эти двое появились в таборе в год Олимпиады. Тогда цыган со всего города согнали в марцанский лагерь. Бабушка объяснила, мол, это для того, чтобы произвести приличествующее впечатление на иностранцев. Почему-то Гитлеру их кибитки на улицах Берлина приличествующими не казались.

* * *

Дуда встала. Осторожно, стараясь не шуметь и никого не разбудить, выбрала книгу из стопки на полу. Не хватало еще, чтобы Петер захныкал. Она понюхала книгу. Кажется, от страниц до сих пор несло гарью. Костром.

– Эту спасла я, – произнес теплый голос госпожи Фрейи.

– Как же вам удалось?

Дуда села на пол, скрестив ноги, и принялась листать страницы. Старушка, жалуясь на суставы, опустилась рядом. У нее были совершенно белые волосы и тонкие морщинки, но Дуда в очередной раз залюбовалась неувядающей красотой ее лица.

– В полночь мы собрались на Оперной площади. Эсэсовцы, студенты университета из сочувствующих… И всякие зеваки, вроде меня. Там горел костер, на котором жгли «опасные книги». Я уже немало их припрятала здесь, но вот этой у меня не было. Она валялась на самом краю кучи, только обложка немного обгорела, и я не удержалась.

Дуда прочла название: «Волшебная гора». Открыла. В самом низу первой страницы аккуратным, изящным почерком было выведено имя владельца: Гуго Фишер. От названия веяло чем-то чудесным, как от сказок бабушки Розы, которые та рассказывала по вечерам. Дуда была тогда совсем маленькой, и огни освещали табор, словно мириады светлячков. Люди не спали допоздна, играли на скрипках и бубнах, а бабуля рассказывала о ведьмах, заклинаниях и дальних странах.

– Это же было опасно! Зачем вы рисковали?

– Я и так каждый день рискую. – Госпожа Фрейя пожала плечами. – Риск – единственное, что поддерживает во мне жизнь.

– Вы рискуете, пряча нас…

– Разумеется. – Старушка улыбнулась и погладила Дуду по руке. – Но видишь ли, смерть смерти рознь, а смерть души куда хуже смерти тела. Помогая вам, я не даю умереть самой важной части себя.

– Вы хорошая. А там, наверху, очень много плохих.

– Знаю. Однако не все плохие, и уже этого достаточно.

* * *

Бабушка Роза умерла одним зимним утром.

Блондинка делала восковой слепок лица господина Паки. Тот сидел молча и ей не мешал. Дуда давно поняла, что не мешать им – единственный способ сократить их визиты. Блондинка была неутомима. Она измеряла, записывала, задавала вопросы, а закончив со взрослыми, переключалась на детей, расспрашивала их о том, что они прочитали в книгах. Если кто-то ошибался, она оборачивалась к помощникам и торжествующе говорила: «Слышали? Вырождающаяся раса. Тут уже ничего не исправить, даже если мы начнем учить их грамоте».

Когда со слепком лица было покончено, блондинка потребовала от бабушки Розы раздеться. Бабуля, которая даже в жару тщательно прикрывала каждую пядь своего тела, отказалась наотрез. Позже мама объяснила: приходится многое им позволять, лишь бы оставили в покое, но есть предел, который нельзя переступить, не потеряв достоинство.

Губы блондинки вытянулись в нитку, и она засопела, грудь так и заходила ходуном под пальто. Жестом подозвав эсэсовцев, она приказала:

– Разденьте ее. Но сначала обрейте налысо, пусть научится уважению.

Эсэсовцы рывком поставили бабушку на ноги. Ее длинные седые волосы упали на землю. Коса, которую не обрезали с самого детства, рассыпалась вместе с бабушкиной жизнью. Ее брили без воды и мыла, пока не пошла кровь. А потом оставили голой на много часов.

Дуда помнила, как хрустела под ногами мерзлая сухая трава. Дул на редкость холодный ветер, бабушкины руки и ноги посинели. Ей пришлось стоять голой перед всеми, даже не прикрывая бессильно лобок и грудь. По щекам текли слезы, но губы по-прежнему были плотно сжаты. Бабушка раскрыла их лишь в самом конце, чтобы кое-что прошептать. Древние проклятия их народа. Дуда всем сердцем надеялась, что они подействуют. Впервые она пожелала кому-то смерти.

А три дня спустя умерла сама бабушка. Ее душа осталась в ветре, ласкающем траву Марцана, в пении скрипок и в огнях. Во всем, что только есть на белом свете. Вероятно,