Госпожа Шим это убийца - КАН ДЖИЁН

Я подумала, что нищие редко видят обнажённую девушку, поэтому они тёрли свои сонные глаза и прятались в своих подстилках, сделанных из пенопласта и картонных коробок. В конце концов именно пожилой иностранный священник, который бесплатно кормил бездомных, взял меня к себе. Подумав, что плохой человек может ждать меня где-то, я не осмелилась попытаться подняться по лестнице, чтобы убежать. Я потёрла листы газеты между руками, чтобы согреться, затем укрылась газетой и начала засыпать, когда услышала шёпот и почувствовала запах еды. Я открыла глаза. Священник вместе с двумя монахинями и мужчиной, который, казалось, был учеником, с красным от напряжения лицом, разливали рисовый суп в пластиковые подносы. Один из нищих, у которого щетина скрывала губы, схватил священника за руку и что-то ему сказал, указывая на меня.

Священник подошёл ко мне, где я лежала под грудой газетных страниц. Когда он оказался достаточно близко, я увидела удивление и сочувствие в его зелёных глазах. Он поспешил снять свою рясу и предложил её мне. Монахини укрыли меня этой рясой, которая всё ещё хранила тепло священника, и помогли мне подняться по лестнице на яркий солнечный свет, проникающий из мира наверху. Мужчины не было наверху лестницы. Вместо него фургон с огромным изображением креста в каждом окне тихо урчал, как кошка, готовый приветствовать меня. Ощущение холода от ледяной поверхности постепенно исчезло, и я начала чувствовать сильный голод, от которого болел живот. Одна из монахинь, которая открыла дверь фургона, тихо ахнула и протёрла мне между ног ватным тампоном. Белый цвет тампона вскоре окрасился свежей кровью. У меня наконец начались месячные.

Я жила в церкви до тех пор, пока не стала взрослой. Сначала я хотела стать танцовщицей. Но когда я узнала, что есть общежитие, предлагающее бесплатные курсы косметологии, я начала работать в салоне красоты, прикреплённом к этому общежитию. Я называю это общежитием, но на самом деле это было крошечное жилое пространство, предназначенное для студентов, которые жили одни, готовясь к экзаменам, где четверо помощниц парикмахеров, приехавших из сельской местности, тесно спали вместе. У меня не было лицензии, поэтому мне приходилось стирать полотенца и развешивать их сушиться, промывать и сушить инструменты, покрытые химикатами для завивки, а затем раскладывать их по размеру после того, как другие женщины заканчивали свою работу. После того как я вытирала зеркала, подметала полы и мыла волосы клиентам, я была готова упасть от усталости, обычно к вечеру. Но когда я возвращалась в общежитие, четыре женщины, которые всего несколько дней назад делили со мной всю работу, садились с приподнятыми на подушках ногами и заставляли меня готовить им лапшу или рамен.

Утром я была первой, кто просыпался, и я складывала и укладывала полотенца, которые сохли ночью на полках, готовила раствор для завивки, требующий много предварительной подготовки, или заваривала кофе для хозяйки по её вкусу. Днём я подстригала кутикулы постоянным клиентам и массировала им спины и шеи. Так проходили изнурительные и утомительные дни, полные уборки волос и мытья кофейных чашек, чтобы подготовиться к клиентам, которые приходили днём.

Клиенты действительно начали приходить после пяти вечера. Вокруг салона красоты были выстроены ряды баров для хостесс, поэтому девушки, работающие в них, заходили, чтобы подправить причёску и поужинать, прежде чем приступить к работе. Я не могла делать стрижки или завивки, но когда у нас не хватало персонала, я могла помогать с простыми задачами, такими как укладка или завивка волос.

Молодые женщины, которые посещали этот салон, делились на группы в зависимости от своих регионов происхождения и поддерживали эти связи, поэтому были такие группы, как Хонам, Ённам, Чхунчхон, Канвон, а также, реже, группы из-за рубежа. Обычно они разговаривали на стандартном корейском языке, но когда они были в салоне с людьми из своего региона, они внезапно начинали говорить на своих местных диалектах с удивительной энергией. Среди них была только одна девушка, которая никогда не проявляла своей региональной принадлежности — у неё было очень милое личико, она мало говорила и казалась очень застенчивой, поэтому, на первый взгляд, она могла показаться студенткой. Я не знала её настоящего имени, но в отчёте, который мы составляли каждый месяц, её имя было указано как Мария. Это также было крестильное имя, которое священник дал мне. Каждый раз, когда эта другая Мария приходила в салон, независимо от того, насколько я была занята, даже если я готовила кофе для владелицы, я останавливала то, что делала, и поднимала глаза, чтобы молча поприветствовать её.

Мария любила носить облегающие платья, но она никогда не выглядела вульгарно или непристойно. Её юбка изящно развевалась, когда она сидела перед зеркалом, и я подошла к ней с рисовым шариком, сделанным из тёплого риса, соевого соуса и хлопьев водорослей. Она наблюдала за мной, стоящей возле прачечной, торопливо ела рисовый шарик и открыла свои губы, розовые, как садовые георгины, чтобы спросить меня, какой он на вкус. Начиная со следующего дня я начала давать ей рисовые шарики, чтобы ей не приходилось разговаривать с другими девушками на их шумных диалектах, пока они ели лапшу быстрого приготовления или пельмени, сделанные вручную.

Мария была не разговорчива. Она никогда не просила определённую причёску и никогда не жаловалась. Её глаза, всегда мечтательно смотрящие вдаль, выражали меланхолию. Она выглядела как молодая девушка с множеством мечтаний. Пока я сушила её тонкие, каштановые волосы феном и придавала им лёгкие локоны с помощью цилиндрической расчёски, она опустила глаза, их веки были такими нежными и тонкими, как кожица пельменей, и сосредоточилась на вязании. В тот год я носила кремовый шарф и варежки, чтобы сдать экзамен на получение лицензии парикмахера.

«Мисук, позволь мне рассказать тебе секрет. У меня в этой сумке для вязания деньги, которые я откладываю. Однажды мы откроем свой собственный салон красоты с нашими именами».

Но Мария никогда не сдержала это обещание. Летом, когда я сняла свои сбережения во второй раз, Мария была найдена засунутой в дорожную сумку в морозильной камере в хостес-баре, где она работала. Её убийцей оказалась сама Мария. По словам владелицы салона, которая хорошо знала всё, что происходило в этом районе, Мария была наркоманкой. И её главным поставщиком был её собственный начальник в хостес-баре. Когда я представляла себе Марию, лежащую в постели с мужчиной лет сорока, который был под наркотиками и имел слишком много волос на своём заострённом подбородке, я упала на колени на пол салона, усыпанный волосами.

Её начальник,