Госпожа Шим это убийца - КАН ДЖИЁН
«У тебя хватило наглости попытаться это сделать, когда только первый урок в понедельник. Закрой рот и опусти голову».
Это было время, когда телесные наказания были обычным делом. Солнечный свет падал на голову учителя, который пригладил по бокам волосы, которые он отрастил, чтобы скрыть свою лысину. Его глаза, и так маленькие, как глаза на свиной голове на церемониальном столе, ещё больше сузились. Он пенился, его губы были красными, как фасоль. Теперь, когда мой план побега был раскрыт, я ничего не могла сделать. Я опустила голову к его ногам и сложила руки за спиной. Оглядываясь назад, я чувствую, что нора была не только путём выхода для фальшивых овец, но и для учителя английского. Он, должно быть, давно знал о яме возле задних ворот, где тусовались непослушные дети. И когда его стресс достигал предела, он, должно быть, был благодарен за эту яму, которая предоставляла ему мягкую подушку, чтобы поглотить звук тирании, которую он обрушивал на своих учеников.
«Ты, маленький мерзавец, что ты только что сказал? Ты называешь своего учителя придурком?»
В то время я просто молчала и тихо играла роль подушки, на которой он выплёскивал свой стресс. В душе я бесчисленное количество раз называла его придурком, но из моего рта вырывались только горячие, прерывистые вздохи. Он искал причины, чтобы на меня наброситься, находя слова, которые я даже не произносила, чтобы оправдать пинки в рёбра.
«Нет, я этого не говорила».
Грубые стебли влажных бутонов азалии коснулись моего лица, и место, куда они попали, вскоре опухло и покраснело.
«Значит, вы говорите, что я всё выдумываю? Просто знайте, что сегодня вы встретили свою смерть».
Если бы я действительно на него накричала, он бы меня избил. Он бы схватил меня за воротник, потащил в комнату для учителей, швырнул к ногам моего классного руководителя и назначил соответствующее наказание в соответствии с правилами школы. Даже если бы наказание было чрезмерно суровым, никто бы не испытал ни малейшего беспокойства за бедного нарушителя, который только и делал, что снижал успеваемость школы. Но поведение учителя английского было преувеличенным, как у главного героя немого фильма.
Он вышел из грязной клумбы, снял свои дешёвые тапочки для акупрессуры и шлёпнул меня ими по лицу, его волосы беспорядочно развевались, жалко трепеща от гнева. Внезапно из его носа потекла тонкая струйка крови, и он отшатнулся назад. Его губы дёрнулись вправо, регулярно подрагивая, а глаза были широко открыты и покраснели. Охранник школы, который подметал территорию вдалеке, подбежал и поднял учителя английского. Охранник был таким же худым, как и толстый учитель английского.
«У него инсульт, — сказал охранник. — Что делать, что делать…»
Комната для учителей находилась всего в минуте ходьбы от задних ворот, но время шло, и колени охранника несколько раз подгибались во время пути туда. Всё это время тело учителя английского испытывало судороги, как послетряски инсульта, и, вероятно, его мышцы расслабились, поэтому моча потекла по штанам.
«Папа, я понесу его», — сказала я.
Охранник школы был моим отцом. Его обувь была настолько изношена, что при каждом шаге она издавала звук, похожий на треск грецких орехов. Он остановился.
«Что ты сделал такого плохого, что у этого хорошего человека случился инсульт? — спросил он. — Хёнсук, что бы ни случилось, ты должна признавать, когда совершила что-то не так».
Учитель английского умер. Как мне и говорил мой отец, я извинилась за то, что сделала не так, но он не принял мои извинения. Причиной смерти был острый мозговой инсульт, и в скорой помощи последним, что он сказал, было невнятное слово, направленное прямо на меня: «Убийца».
Жена учителя английского не испытывала ко мне обиды. Поскольку всё это произошло в день, когда он не смог получить повышение до должности заместителя директора, она слабо дёрнула за воротник директора, который пришёл выразить свои соболезнования, прежде чем взять деньги и исчезнуть в ванной. Человек, который больше всех работал на похоронах, превзойдя родственников и учеников учителя английского — как молодых, так и пожилых, — это был мой отец. Он постоянно разносил подносы с острым говяжьим рагу, салатом из скатов и соджу, убирал обувь, которую посетители похорон небрежно снимали у входа, и подбирал пластиковую упаковку от деревянных палочек и окурки, разбросанные по полу, ссутулившись ещё больше, чем обычно. Мой отец наливал и выливал сотни бутылок напитков и алкоголя, и я не могла забыть, как, всякий раз, когда у него была свободная минута, он подходил к жене учителя английского с выражением лица, которое говорило о том, что он готов ей служить.
Меня отстранили от занятий на неделю. Это называлось отстранением, поэтому я подумала, что это означает, что мне не нужно ходить в школу, и была рада, но вскоре узнала, что мне нужно ходить в школу на протяжении всего периода отстранения и сидеть в крошечной, обветшалой комнате, называемой «Комната просвещения», и писать одно и то же рефлексивное эссе снова и снова. Благодаря моему отцу наказание было смягчено с полного отстранения до своеобразной условной свободы. Мой отец работал в школе с тех пор, как директор занял свой пост, и всякий раз, когда у него было свободное время, он мыл машину директора и начищал его обувь. Одежда, от которой семья директора устала, и предметы домашнего обихода, которые они больше не хотели, — всё это передавалось нашей семье, поэтому в нашем доме всегда были цветочные узоры, которые нравились жене директора.
Директор был умным. Он знал, что я сыграла роль в смерти учителя английского, но он согласился закрыть на это глаза в обмен на то, что мой отец предложит взять сокращённую зарплату на три месяца и заняться благоустройством могил родителей директора, которые давно заброшены.
Кроме времени, проведённого в ванной, и времени, проведённого за едой из ланчбоксов, которые мой отец мне готовил, я проводила всё своё время в «Комнате просвещения», писа рефлексивные эссе или получая, что меня за волосы дёргали учителя, которые иногда заходили. Когда я пыталась решать головоломки «Найди отличия» в газетах, которые учителя иногда оставляли, кто-то врывался, как будто почувствовал, что я задумала, и ударял меня по спине тетрадью или журналами учёта посещаемости, упрекая меня в том,