Ложь за ложью - Софи Става

Я закрываю Redfin, отрываю взгляд от телефона. Переулок грязный, повсюду мятые картонные коробки, у стены стоит мусорный контейнер. Пахнет сыростью и гниющими листьями. Я поднимаюсь и расправляю плечи. Пора отсюда валить.

Я выхожу из переулка — обратно на свет из тени — и поворачиваю налево. Не в спа, а домой. Я не пойду на работу. Рискованно, конечно, — даже если Лена простит скандал, то уж мой побег — никогда. Но я не вынесу коллег, неловких взглядов, которыми они будут меня обстреливать, — вернее, не меня, а друг друга, не решаясь встретиться со мной глазами. Ну уж нет, я не вернусь. И еще, глянув на время, я понимаю: мне нужно собраться, сменить медицинский костюм на что-то поприличнее.

Я не позволю Эллисон испортить мне вечер. Она и так достаточно у меня отняла.

Я собираю случившееся и прячу в ментальную коробку. Открываю дверь на чердак памяти, заношу туда коробку и задвигаю ее во тьму — с глаз долой, из сердца вон. Все хорошо. «Все хорошо», — твержу я себе как мантру, пока не начинаю в это верить. К тому времени, когда я добираюсь до дома, я уже не думаю об Эллисон. Я думаю о Вайолет. И о Джее.

Дома я наскоро готовлю маме омлет с овощами и несу ей еду вместе со стаканом холодного чая с мятой. Кубики льда постукивают о стекло.

— А ты не будешь есть? — смотрит на меня мама.

— Я иду в гости.

Она удивленно поднимает бровь.

— Вот как?

Я киваю:

— Я познакомилась с одной… Ну, с подругой, наверное. В парке. Она пригласила меня к себе в гости.

— Ну хорошо, — отвечает мама.

Похоже, мама собирается что-то добавить — губы уже приоткрылись, будто подбирая фразу, — но в итоге она лишь улыбается и снова поворачивается к телевизору. Там идет старая серия «NBC: Дата» про неудавшееся домашнее ограбление. Я смотрю немного — одна из жертв вспоминает ночь нападения — и ухожу готовиться.

В ванной я меняю очки на линзы, быстро моргаю, чтобы они встали на место. Я редко их ношу — глаза сохнут, краснеют и чешутся. Наверное, я могла бы к ним привыкнуть, но я вечно куда-то опаздываю или забываю докупить раствор для линз. Без очков я выгляжу лучше. Некоторым очки очень идут, но под стеклами мои глаза превращаются в мелкие бусинки — так что перетереплю сухость хотя бы сегодня. Я аккуратно крашу ресницы, потом пробегаюсь расческой по волосам и завязываю высокий хвост, смачиваю руки, чтобы уложить отдельные пряди.

Я примеряю три разные рубашки и выбираю черный топ с высоким горлом, повязываю на талии фланелевую рубашку. Дни становятся теплее, а вечера-то еще прохладные. Я снимаю рабочие штаны и натягиваю джинсы без дыр, затем застегиваю черные ботинки.

— Не жди меня, — говорю я маме на прощание и целую ее в лоб.

Она фыркает и усмехается. Мы обе знаем, что к половине девятого она уже будет спать в кресле. Я приду, а в гостиной стемнеет, будет мерцать лишь телевизор с вывернутым на полную громкость звуком.

— Хорошо проведи время, — говорит она.

Я улыбаюсь. Так и будет. Знаю, что будет. Я уверена в этом как никогда.

Дом Локхартов всего в пятнадцати минутах от нашего. Я торопливо иду короткими, энергичными шагами. Сердце стучит в два раза быстрее обычного, нервы натянуты, но это приятное чувство — как в конце свидания, которое не хочется заканчивать, когда вы смущенно улыбаетесь друг другу, воздух наэлектризован, ночь полна возможностей. Или как на Рождество утром, прямо перед тем, как войти в гостиную за подарками. Я то и дело засовываю руку в сумку, чтобы проверить, лежит ли там еще книга для Джея. Она, естественно, там, но я не могу удержаться.

Я подхожу к нужному дому в две минуты седьмого. С тротуара смотрю на него — тот самый коричневый браунстоун с гугл-карт. Вживую он впечатляет еще больше: дом кажется крупнее, кованые перила блестят ярче, а недавно отреставрированный фасад выглядит безупречно. Он стоит каждого цента из тех трех с лишним миллионов, что за него отдали. Я бы присвистнула себе под нос, если бы умела.

Я поднимаюсь по ступенькам и замираю наверху, неуверенно переступая с ноги на ногу. На мгновение перед глазами возникает лицо Эллисон, рыжий хлыст ее волос. Внезапно хочется развернуться и уйти. Такое чувство, будто я обманом попала сюда. Так, пожалуй, и есть. Если я уйду сейчас — никто ни о чем не узнает. Но тут я замечаю Вайолет в панорамном окне. Она склонилась над плечом Харпер, та раскрашивает что-то за маленьким столиком в гостиной. Вайолет указывает на рисунок, одобрительно кивает и улыбается, на ее щеках играет легкий румянец. Я отгоняю призрак Эллисон. И понимаю, что не уйду.

Я выпрямляюсь и потуже затягиваю рубаху на талии. «Меня зовут Кейтлин. Я медсестра», — мысленно повторяю все это еще раз. И продолжаю повторять, пока придуманная мною ложь не начинает казаться правдой. Затем стучу в дверь.

Мгновение спустя дверь распахивается. В проеме — Вайолет, слегка запыхавшаяся, с сияющими глазами. На ней тот же наряд, что был в парке: льняные шорты, белая блузка. Сверху надет фартук с оборками и узором пейсли. На плечи она набросила кардиган с закатанными рукавами.

— Кейтлин, привет! Заходи!

Я переступаю с крыльца в прихожую. Передо мной — дубовая лестница, ведущая на второй этаж, справа — большая гостиная с окном, в которое я уже заглянула с улицы. По другую сторону гостиной — кухня. Тихим фоном играет музыка — женский голос под гитару. В доме тепло, пахнет свежеиспеченным хлебом.

— Идем, — говорит Вайолет, приглашая меня жестом последовать за ней. — Я как раз заканчиваю ужин. Джей будет с минуты на минуту. Харпер, поздоровайся.

Я прохожу за Вайолет через гостиную на кухню. Харпер отрывается от миниатюрного столика, улыбается и машет мне, а потом снова погружается в рисование, тихонько мурлыча какую-то мелодию. Кажется, это «Отпусти и забудь» из «Холодного сердца».

Кухня больше, чем большинство кухонь в Бруклине, с нашей каморкой с плитой уж точно не сравнить. Ярко-белые шкафы, фурнитура золотого цвета, шестиконфорочная плита и двухдверный холодильник. Справа — уютная обеденная зона со столом, накрытым на четверых, но достаточно просторным как минимум для шести; над ним свисает лампа в большом