Ложь за ложью - Софи Става

Харпер то и дело вставляет свои смешные истории. Вайолет ловит каждое ее слово, мягко предлагая дочери поделиться подробностями. Дважды я украдкой смотрю на Джея и всякий раз застаю его наблюдающим за женой. Неудивительно. Она вся светится: выбившиеся прядки волос, румянец на щеках от смеха. Кажется, она чувствует его взгляд, но делает вид, будто целиком поглощена Харпер и мной: подкладывает мне еду, интересуется, вкусно ли. Один раз наши взгляды встречаются, и она улыбается мне. Я отвечаю завороженной улыбкой. Интересно, каково это — быть такой же красивой, как она, обладать такой же силой притяжения? Наверное, сродни волшебству.

После семи, когда наши тарелки и бокалы пустеют, Вайолет легонько кашляет и смотрит на Джея, затем наклоняет голову в сторону Харпер. Он кивает.

— Ну что, готова искупаться? — спрашивает он дочку.

Та протестующе надувает губки, но тут же вмешивается Вайолет:

— Две эмэмдэмки, если поднимешься наверх быстрее, чем за полминуты!

— Красные? — оживляется Харпер.

Вайолет кивает. Харпер пищит и спрыгивает со стула. Топая ножками по паркету, она несется с кухни в гостиную, затем к лестнице и карабкается по ней на четвереньках.

— Я успела! — доносится откуда-то сверху тоненький голосок, и мы все смеемся.

Все еще улыбаясь, Джей спрашивает:

— А сколько она сегодня уже съела?

— Может, горсточку… — пожимает плечами Вайолет. Затем, обращаясь ко мне: — Подкуп — наше все. — Она подмигивает. — Не представляю, как без него воспитывать детей.

Джей будто хочет сказать что-то еще, но вместо этого отодвигает стул и встает.

— Скажу тебе, когда она будет готова, — говорит он Вайолет. Затем мне: — Если не вернусь, был рад повидаться, Святая Кейт.

Мы обе смотрим на него и улыбаемся. Он уже снял галстук, расстегнул воротник рубашки, закатал рукава. Мне нравится, как он произносит мое имя. Мое вымышленное имя. Он даже прозвище для меня придумал. От этого внутри тепло и щекотно.

— Я тоже рада, — отвечаю я.

Мы с Вайолет молча провожаем его взглядом, пока он не скрывается за лестницей.

— Он так заботится о Харпер, — говорю я.

Трогательно, что он следит за сладостями, сам набирает ванну и укутывает в мягкое полотенце после купания.

— Она души в нем не чает. Да и все вокруг, — отвечает Вайолет с тихим смешком. — Он такой, умеет к себе расположить. Люди рядом с ним чувствуют себя… — она подбирает подходящее слово, — неповторимыми.

Я ее понимаю. Я сама почувствовала это в парке. Есть в нем что-то такое, какая-то харизма, которая втягивает тебя в его орбиту. Даже если бы он не был женат, у меня никогда не было бы шанса с ним — мы живем в разных вселенных. Но в той его улыбке было что-то, от чего екало сердце: а вдруг в какой-нибудь альтернативной реальности мы могли бы стать парой?

Я настаиваю на том, что помогу Вайолет с уборкой, — отчасти чтобы задержаться подольше. Мы убираем со стола, споласкиваем посуду, загружаем грязные тарелки и приборы в посудомоечную машину. Мы трудимся в приятной тишине, изредка посмеиваясь, когда натыкаемся друг на друга, вокруг нас звенят кастрюли и сковородки.

Наконец, когда кухня чиста, а столешницы протерты, Вайолет снимает фартук и вешает его на крючок возле холодильника.

Очевидно, это означает, что пора идти, но я медлю. Я не готова пока уходить. Мне страшно: сделаю шаг за дверь — и этот дом навсегда закроется для меня. Образы Вайолет, Джея, Харпер поблекнут и сотрутся, пока я сама не начну сомневаться, не нафантазировала ли я себе их.

Вайолет встречает мой взгляд улыбкой. Я напрягаюсь в ожидании — вот-вот она напомнит, что уже поздно, что ей надо к Харпер, пора спать. Может, предложить сбегать в ближайшую пекарню за десертом? Мысленно казню себя за то, что не купила ничего по дороге. Но прежде чем я успеваю что-либо сказать, Вайолет спрашивает:

— Может, чаю? Или кофе? — И в голосе ее слышна надежда, она будто боится, что я откажу.

Я киваю, прикусываю губу, чтобы не расплыться в глупой улыбке, и ликую про себя.

— Чай был бы кстати.

Значит, и ей не хочется меня отпускать.

— Класс! Тогда поставлю чайник, — говорит она с улыбкой. — Располагайся поудобнее. — Она машет в сторону гостиной. — Я мигом.

Я покидаю кухню и иду к огромному дивану у стены. Осторожно на него сажусь. Диванные подушки кремового цвета принимают меня в свои нежные объятия, мягкие валики приятно упираются в спину.

С дивана я оглядываю комнату. Прямо напротив — широкое эркерное окно с раздвинутыми пошире белыми тюлевыми занавесками. На улице уже стемнело, и свет от лампы в углу отражается в стеклах так, что ничего не видно снаружи. Под окном — повернутые друг к другу два кресла, а между ними — журнальный столик, на котором лежит стопка книг. Я не могу разобрать названия, но, похоже, это романы — издания толстые и потрепанные. А в углу, слева от кресел, приютился маленький столик Харпер, за которым она сидела с раскрасками. На нем — баночки с мелками и цветными карандашами. По соседству — книжная полка и несколько плетеных корзин, доверху набитых игрушками: плюшевыми мишками и пупсами.

Это один из тех уютных и теплых домов, в которых царит безукоризненный порядок. Все на своих местах: никаких груд макулатуры из почтового ящика, ни разбросанной обуви, ни висящих на стульях курток, ни бездомных безделушек. И тут я замечаю нечто странное.

Не считая одной фотографии Харпер в рамке на книжной полке — она на ней с косичками, смеется на вершине ледяной горы, — в доме нет других фото. Все, что висит на стенах, — это картины: полотна акварелью и маслом с морскими пейзажами, кувшинками, на одной картине запечатлен выцветший красно-белый зонт посреди пустого пляжа. Почему-то ни одной фотографии с Вайолет или Джеем. Нет и свадебных фото, где она с красиво убранными волосами, в элегантном белом платье идет по проходу к алтарю, а он в смокинге смотрит на нее с обожанием. Ни фотографий из отпуска, ни парадных семейных портретов. Лишь одинокая фотография Харпер. Это очень странно. Будь я такой, как Вайолет, и будь у меня такой муж, как Джей, все стены дома были бы залеплены нашими лицами.

Я встаю и иду в сторону прихожей. У Эллисон фотографии были повсюду. Большие портреты ее детей, ее самой, ее мужа в строгих багетных рамах. Именно по ним я узнала о ежегодных летних поездках в Катскиллы и про венок из бархатцев, который был на ней во время беби-шауэр. На ее сорокалетие