Ложь за ложью - Софи Става

розовый, либо алый, как пожарная машина. Мне бы сосредоточиться, но я не могу. Я отвлекаюсь, заглядываю в сумку, чтобы проверить телефон, жду, когда появится сообщение, кладу телефон в карман, снова достаю. Я таращусь в экран, будто могу материализовать ее имя одним усилием воли. Мой мозг как заевшая пластинка, раз за разом я возвращаюсь ко вчерашнему вечеру, вновь и вновь прокручиваю каждую деталь.

К одиннадцати от нервов скручивает желудок. Я умудрилась смазать лак и переделала два ногтя — все потому, что не могу усидеть на месте, ерзаю и трясу во время работы ногой. Почему она до сих пор не написала?

И тут дрожь — телефон жужжит у бедра в кармане. Я тянусь за ним и расплываюсь в улыбке, увидев уведомление. Это от нее. От Вайолет. Меня накрывает волна ликования. Я мгновенно разблокирую экран и жадно читаю:

Я улыбаюсь, внутри все переворачивается. Я не знала, сколько времени понадобится Вайолет, чтобы наткнуться на рубашку. Я уже начала волноваться, поймет ли она, что эта вещь моя. Уходя, я незаметно сняла ее с талии и в тот момент, когда она повернулась, чтобы проводить меня до двери, оставила скомканной на диване, наполовину прикрыв ее вязаной подушкой. Рубашка не бросалась в глаза, лишь красный рукав слегка выглядывал.

Ладно, я понимаю, как это выглядит, конечно, понимаю, но мне нужен был повод, чтобы она написала. Да, она говорила, что хотела бы, чтобы я помогла с ребенком, но я не единственная, кто лжет. А у людей жизнь: работа, дети, срочные дела. И вот уже проходит неделя, две, месяц, потом полгода. Ее намерение позвонить мне растворилось бы в суете, а потом я бы стерлась из ее памяти, превратилась бы в расплывчатое пятно. Она бы вряд ли меня потом узнала. «Кто? — переспросила бы она, если бы Джей упомянул меня, а потом: — Точно, та медсестра. Как же ее звали?»

Я не могла этого допустить. Она была слишком интересной, слишком милой. Я не хотела, чтобы она ускользнула. И придумала, как этого избежать.

— Прошу прощения, — говорю я женщине в кресле, выключаю лампу для сушки ногтей и спешу в подсобку. Мне нужно срочно подумать над ответом.

В комнате для персонала я вглядываюсь в телефон, нервно покусывая ноготь, и строчу сообщение. Набираю текст, стираю, снова набираю… Хочется, чтобы все было идеально.

Наконец нажимаю «отправить». Я написала так:

На работу мне только к одиннадцати — можно будет спокойно пообщаться. Я замираю в ожидании ответа. Не дышу. И вот — сообщение. Выдыхаю, на лице у меня играет улыбка.

Но радость тут же гаснет, когда читаю:

И тут же экран загорается вновь:

Я беззвучно ликую.

Пишу в ответ:

Час дня — самый разгар моей смены, но отказаться я не могу. По крайней мере, не сейчас, не в самом начале дружбы, когда отношения настолько хрупкие, что могут развеяться от одного дуновения, как одуванчик на ветру. Нет, отказ не вариант. Что-нибудь придумаю. Уговорю Наташу подменить меня или разыграю спектакль с экстренным звонком. «Это мама, — скажу я, побледнев, — ей срочно нужна помощь».

Я сую телефон в передний карман и спешу обратно к клиентке. Та раздраженно вздыхает, косясь на часы, но мне плевать. Я широко улыбаюсь, извиняюсь за задержку. И не могу совладать с собой — улыбка так и не сходит с лица. Даже когда получаю десять процентов чаевых вместо обычных двадцати. Оно того стоило.

— Смотрю, у тебя хорошее настроение, — говорит Наташа в редкую минуту затишья, когда оба наших кресла пустуют.

Я киваю с ухмылкой.

— Тот самый парень написал, с которым я ходила на свидание на прошлой неделе. Зовет завтра снова.

Наташа поднимает бровь.

— Ты же вроде говорила, что он уехал в командировку.

— Ага, — быстро отвечаю я. Точно, я же так и сказала. — Но он вернется раньше. Одна из встреч отменилась — командировку свернули.

Наташа задерживает на мне взгляд, затем грустно улыбается.

— И куда он тебя поведет в этот раз?

— Пока не знаю, — пожимаю плечами. — Сказал, заедет за мной в семь.

— Как тебе везет! — вздыхает Наташа. — А за мной в последний раз перед свиданием заезжали… — она постукивает акриловым ногтем по переднему зубу, — примерно никогда.

Она права: мне везет. Повезло встретить такую, как Вайолет.

— Ага, — киваю я, — все время хочется себя ущипнуть.

По пути домой я прохожу мимо магазинчика, где купила ту самую цепочку, о которой сказала Наташе, что это якобы семейная реликвия. Вдруг замедляю шаг: в витрине — манекен в цветочном платье с пышными рукавами и кожаной сумкой на локте. Но взгляд мой цепляет не платье или сумка. Я узнаю шляпу — широкополую фетровую. Точно такая, что была вчера на Вайолет. Даже тонкий кожаный ремешок, завязанный сзади бантиком, один в один.

В ту же минуту я захожу в магазин. Над головой звякает колокольчик. Дзинь-дзинь! Женщина за стойкой поднимает взгляд и приветственно улыбается.

Я отвечаю улыбкой, делаю вид, будто разглядываю витрины, потом возвращаюсь к стойке.

— А та шляпа, что на манекене… — начинаю я.

— Федора? Прелесть, правда? — говорит женщина. — У нас и в других расцветках есть. Пойдемте покажу.

Она ловко спрыгивает со стула и ведет меня вглубь магазина, где на столе разложены шляпы всевозможных оттенков: песочные, бежевые, серые и черные.

— На следующей неделе лечу отдыхать, — говорю я, следуя за ней. — В Европу. Вот, решила подобрать себе шляпу.

— Как здорово! — восклицает девушка. — Я никогда там не была.

Она вздыхает с грустью, берет шляпу карамельного оттенка, такую же, как в витрине, — такую же, как у Вайолет, — и протягивает ее мне.

Я беру шляпу и сочувственно улыбаюсь, будто понимаю ее тоску, — и, конечно, так и есть. Я тоже никогда не была в Европе.

— Примерьте, — подбадривает девушка. — Для путешествия — самое то.

Я распускаю волосы из небрежного пучка на макушке и приглаживаю их. Они длинные, почти до середины спины — в парикмахерскую я не заглядывала целую вечность. Затем аккуратно надеваю шляпу на голову и отгибаю поля вверх, как это делает Вайолет.