Ложь за ложью - Софи Става

Вайолет ободряюще улыбается, но сбавлять темп не собирается.

Спустя несколько минут мы находим комфортный для нас обеих темп и поддерживаем беседу. В основном о Харпер — о распорядке дня, о том, что она любит и не любит, о пищевых привычках, которые, по мнению Вайолет, мне стоит знать. Например, из фруктов она признает только клубнику, любит йогурт, но исключительно ванильный.

Мне удается ненавязчиво ввернуть пару вопросов о Джее и выяснить кое-что: у него есть старшая сестра и три племянницы, он всегда мечтал жить в Нью-Йорке.

— Я сомневалась, стоит ли растить Харпер именно здесь, — говорит Вайолет, — но Джей меня убедил. Этот человек уговорит кого угодно на что угодно.

Она улыбается, с нежностью закатывая глаза.

К тому времени, когда мы достигаем парка, солнце зависло в небе ослепительно-ярким шаром. Температура перевалила за двадцать семь, день душный и жаркий даже для апреля. Я потная насквозь, футболка липнет к коже под мышками и на спине.

И рядом — Вайолет, которая выглядит столь же свежо, как в начале прогулки. На ее лице играет легкий декоративный румянец, но в остальном жара, кажется, ее совсем не беспокоит.

Мы сбавляем шаг и направляемся к скамейке у самой воды. Мы не садимся, а останавливаемся за ее спинкой, используем ее как опору, чтобы сделать несколько легких упражнений на растяжку: поднимаем пятки к ягодицам, затем наклоняемся, упираясь руками в колени. Отдышалась я не до конца, но почти.

— Как тебе удается выглядеть так, будто это легко? Я словно марафон пробежала. Видок тот еще!

Я отлепляю потную футболку от тела и начинаю обмахиваться ее краем, чтобы хоть немного остыть.

— Это только кажется, — смеется Вайолет. — Я сама еле держусь. Внутри — полная катастрофа.

— Ты? Да ладно! — Я скептически морщу лицо.

Вайолет качает головой.

— Все это, — она указывает на себя, — требует титанических усилий.

— Ты шутишь! — Я артистично вздымаю бровь.

Этот прием я с гордостью отточила в одиноком детстве, часами корча рожи перед зеркалом в ванной.

— Нет! Например, с волосами я час возилась с утюжком. — Она указывает на идеальный глянцевый хвост. — В естественном виде они как крысиное гнездо. Я имею в виду тех крыс размером с кошек, что в канализации живут.

— Очень сомневаюсь, — говорю я, закатывая глаза.

— Только челку уложить — это пятнадцать минут каждый день. А без консилера в мешки у меня под глазами можно было бы целый гардероб упаковать. Это даже не мешки, а целые чемоданы. Которые в багаж сдают. Поверь, все очень плохо. — Она стонет. — И не забывай, что есть еще брови.

— Брови? — спрашиваю я с искренним любопытством. — А что с ними?

Я вглядываюсь в ее лицо. Брови у Вайолет густые, идеальной формы, но выглядят так, будто от природы такие. О своих бровях я почти не вспоминаю — разве что выщипываю раз в сто лет, когда замечаю слишком длинный волосок. Они у меня довольно жиденькие, невыразительные, но мне никогда в голову не приходило как-то их улучшать.

— Стрижка, карандаш, укладка, — перечисляет она. Увидев на моем лице полный ступор, смеется. — Я тебе покажу. Нет, сделаю тебе сама. Увидишь, насколько это важно для внешности.

Я снова с улыбкой закатываю глаза. Красивые женщины всегда так говорят, чтобы расположить к себе обычных. Она преувеличивает, я уверена. Наверняка просыпается уже готовая к красной дорожке — с ее-то сияющей кожей и яркими темными глазами. Тут хоть с бровями, хоть без бровей — все едино. Венере Милосской не нужен макияж, и Вайолет ничем ее не хуже.

— Серьезно! — настаивает Вайолет. — Без укладки бровей я похожа на гремлина. Поэтому каждое утро встаю в полшестого.

Меня передергивает. Все, что раньше семи, мне кажется пыткой.

— Господи, для чего себя мучить-то? — говорю я и тут же спохватываюсь: — В смысле, я так не могу, видимо. — Я самокритично фыркаю, указывая на очки и бейсболку. — То есть… хочу, конечно… в теории, но эти предательские «еще пять минуточек сна»… от них не спастись. Но зачем ты это делаешь, если тебе не хочется?

Вайолет смеется.

— Не знаю, — наконец говорит она медленно, тщательно подбирая слова. — Ради Джея… — начинает она, потом замолкает, останавливается, продолжает: — Не только ради Джея, но и для всех… Взять хотя бы других мам из садика Харпер. Рядом с ними я чувствую себя… Боже, даже не знаю, как описать, они просто… какие-то слишком…

Она видит мое лицо и смеется.

— Я чушь несу, да? Ты, наверное, вообще не поняла, о чем я.

Но гримаса на моем лице — не от недопонимания. Как раз наоборот. Я понимаю слишком хорошо. «Пересмешник», где я работала, был из той же оперы — частный детсад по системе Монтессори с ценником в полсотни тысяч в год. Вот почему я с одного взгляда различаю все эти бренды, дизайнерские сумки и украшения. Родители, точнее матери, выглядели так, будто только что сошли с подиума: ухоженные и безупречные, на немыслимо высоких лабутенах, с сумками Chanel через плечо, браслетами Cartier на запястьях и бриллиантовыми кольцами в три карата, со свежими укладками, разглаженными ботоксом лбами и накачанными губами, — они легким ветерком залетали в сад по дороге на работу.

Они посылали детям (одетым, как и они, в Balenciaga и Dolce & Gabbana) воздушные поцелуи и, едва коснувшись щеками друг друга, уже на пороге подносили к ушам телефоны. Конечно, не все из них работали. Бывали и такие, как Вайолет, — те, чьим мужьям зарплаты хватало с избытком, или обладательницы родовых состояний, копившихся и приумножавшихся десятилетиями. Они могли себе позволить не работать — по крайней мере, вне дома. Их работой, если можно это так назвать, были благотворительные вечера и бранчи в ресторане «Кловер Хилл», календари светских мероприятий и управление домашним персоналом. Они одевали нянь в прошлогодние Burberry и милостиво дарили им после пары выходов искусственно потрепанные кеды Golden Goose, которые выглядели так, будто стоили шестьдесят долларов, а не шестьсот.

— Глупо, я знаю, — говорит Вайолет, — но рядом с ними я ощущаю себя полным ничтожеством. Вот это все, — она вновь указывает на себя, — моя попытка сойти за свою.

Я разглядываю ее украдкой, отмечая черты профиля. Странно, что человек с такой внешностью, как у Вайолет — скуластая, с чувственными губами, — испытывает такое же чувство неполноценности, что и я. И тут же думаю: «А как видят меня со стороны?»

— По-моему, ты выглядишь великолепно, — отвечаю я, потому что это очевидный факт. Даже лучше, чем великолепно.