Ложь за ложью - Софи Става

Может, я что-то не то сказала? Я вновь и вновь прокручиваю в голове наши беседы. После прогулки все казалось нормальным: улыбка, взмах руки перед тем, как она удалилась по улице. Может, ей со мной стало скучно? Может, она обиделась, что я не приняла приглашение на кофе? Может, решила, что не подхожу Харпер?

Но главный мой страх — хоть я и знаю, это невозможно — она узнала о том, что случилось в «Розе и меде». Или, еще хуже, о том, что было до того, как я нашла работу в спа-салоне, о том, что привело к судебному запрету.

К половине пятого не выдерживаю. Кажется, еще немного, и я начну сходить с ума. Говорю маме, что иду на прогулку, впихиваю ноги в обувь, хватаю сумку. Когда я вываливаюсь на тротуар, приходится прикрыть глаза рукой. Солнце еще высоко, с приближением лета дни становятся длиннее и теплее. Я не решила, куда пойти, но на воздухе мне становится легче. «Вайолет просто занята», — говорю я себе. И почти готова в это поверить.

Я решаю дойти до парка, сделать пару кругов и вернуться домой, но, когда впереди показывается детская площадка, не останавливаюсь. Я иду дальше. Ноги сами несут меня в уже понятном направлении.

Только я сворачиваю на улицу Локхартов, как кирпичные дома становятся крупнее, вязы — выше, листва — гуще, а тротуар — шире. Я иду по противоположной стороне от их дома. Когда он показывается впереди, я замедляю шаг, опускаю голову, а потом и вовсе останавливаюсь, наполовину скрытая припаркованной машиной и стволом дерева. Мне, конечно, не следовало бы находиться здесь, но я должна увидеть, дома ли Вайолет. Ненадолго, всего один быстрый взгляд.

Занавески широко открыты. Идеальная видимость. Яркий вечерний свет четко выхватывает каждую деталь внутри гостиной.

Сначала я никого не вижу. Только книжные полки, диван, картину над ним, журнальный столик. Неужели никого нет?

Но тут, будто в ответ на мой вопрос, в комнату входит Вайолет. Я резко выдыхаю и отшатываюсь за дерево. Когда я вновь осторожно выглядываю, она все еще там — у эркерного окна. Она разговаривает по телефону, оживленно жестикулируя. Кажется, она расстроена. Даже отсюда видно, как она хмурится, как морщит лоб. Она начинает ходить взад-вперед, свободной рукой потирая висок.

Затем за окном появляется Харпер. Она подбегает и обхватывает маму за талию. Вайолет опускает взгляд и машинально гладит ее по голове. Харпер смотрит вверх с улыбкой, но Вайолет поднимает палец: «Подожди минутку». Харпер кивает и уходит к лестнице.

Теперь Вайолет слушает. Телефон у уха, губы сжаты до побеления. Они что, дрожат? Отсюда трудно понять. Потом она проводит ладонью по щеке. «Она плачет», — думаю я. Она вытирает слезы. Затем — резкий, отчетливый кивок, и веки медленно опускаются. Она застывает, будто мраморная статуя, и лишь спустя мгновение снова кивает и открывает глаза.

Она отводит телефон от уха и захлопывает его со щелчком, складывая две половинки. Некоторое время стоит, уставившись на телефон в руке, плечи безвольно опущены, лицо как маска.

Потом внезапный резкий замах — и телефон летит в диван, как бейсбольный мяч при подаче. Рот открывается в беззвучном для меня крике. Телефон бьется о спинку дивана, отскакивает и пропадает из поля зрения. Я за моим деревом невольно вздрагиваю.

Плечи Вайолет поднимаются и опускаются, как при тяжелом дыхании. Я понимаю, что мне лучше уйти, но стою как парализованная. С кем она говорила? О чем? Поссорилась с подругой? С родственником?

Она поворачивает голову к лестнице, словно кто-то ее окликнул. Выражение лица меняется мгновенно, на нем не остается ни следа гнева. Она подбирает телефон, прячет в карман. Затем направляется к лестнице и скрывается из виду.

Я жду, не появится ли кто-нибудь еще, но гостиная пуста. Ни Вайолет, ни Харпер, ни Джея. Я твержу себе, что пора уходить, но одна минута растягивается в пять, пять — в десять, и вот проходит почти час. Весь этот час я не выпускаю телефон из рук в надежде, что Вайолет позвонит, но тщетно.

Я трогаюсь с места только с наступлением сумерек. Небо меняет цвет с серого на густо-синий, пока я иду двенадцать кварталов до дома, не на шутку встревоженная увиденным.

За ужином мы с мамой почти не разговариваем. Я знаю, что она заметила, в каком я состоянии, но не спрашивает ни о чем. Зато потом, пока мы смотрим телевизор, мама время от времени сжимает мне руку, не отрывая взгляда от экрана. Это ее молчаливый сигнал: я рядом, я с тобой.

После ужина я меняю фланелевую рубашку и джинсы на пижаму и ложусь в кровать, не умывшись и не почистив зубы. Я знаю, что нужно сделать и то и другое, но у меня просто нет сил.

Я тянусь, щелкаю выключателем ночника и лежу, уставившись в потолок. Что так вывело Вайолет из себя? И почему она до сих пор не ответила? Связано ли одно с другим? В унынии я поворачиваюсь на бок. Возможно, худший из моих страхов оправдался: она узнала, что я натворила. Она в ярости и не знает, как теперь говорить со мной.

Темнота в спальне давит и душит; по стенам тянутся огромные тени. Я прислушиваюсь к уличному шуму: отдаленным гудкам, приглушенному вою сирен, смутным голосам. Постепенно веки тяжелеют, сознание начинает уплывать, и я с благодарностью погружаюсь в сон.

И тут телефон вибрирует. Глаза распахиваются сами. Я резко сажусь и хватаю телефон с тумбочки. Сердце колотится как бешеное. Я щурюсь на ослепительный в темноте экран. Это Вайолет. Затаив дыхание, открываю сообщение.

Тревога, которая терзала меня весь день, мгновенно улетучивается. На душе сразу светлее и легче. Все переживания оказались напрасными. Пальцы сами летают по клавиатуре, я печатаю ответ:

Она сразу начинает печатать, затем приходит ответ:

Я улыбаюсь экрану.

Рука с телефоном уже тянется к тумбочке, но я замираю в нерешительности. В сознании вспыхивает образ: ее вид за стеклом, осунувшееся лицо, яростное