Ложь за ложью - Софи Става

Это было сладко — на мгновение притвориться ею, почувствовать, каково это: носить ее одежду, туфли, украшения. Я без задней мысли, честное слово!

Я хотела сказать это Эллисон, пока она стояла в дверях и смотрела на меня, но не смогла разжать губы. Под таким взглядом это было невозможно. А потом Эллисон заговорила.

— Пошла вон, — сдавленным голосом произнесла она. — Убирайся к чертям!

Вся дрожа, я неуклюже поднялась с пола, двигалась резко и судорожно. Пошла к двери, все еще в ее одежде и туфлях на шпильках, наступила на край длинного платья. Дернулась вперед. Взмахнула руками, пытаясь ухватиться за что-нибудь, лишь бы не рухнуть. Чисто случайно рука вцепилась в мраморную подставку для украшений на комоде. Сделав еще шаг, я кое-как восстановила равновесие, покачиваясь на тонких, как карандаш, каблуках, с рукой, протянутой в сторону Эллисон.

Мы обе уставились на тяжелый предмет в моей руке. Когда она вновь подняла на меня взгляд, в ее глазах читался страх.

Я опешила. И замотала головой. Нет, я бы ни за что!.. Но затем, на кратчайшее мгновение: «А ведь если бы… она никому не расскажет. И никто не узнал бы, что, по ее мнению, я делала в гардеробной».

Нет, ни за что! Я разжала пальцы, и подставка тяжело упала на пол с глухим стуком, приглушенным мягким ковром. Затем я рванула прочь, слегка задев Эллисон плечом, когда выбегала из гардеробной. Мелькнуло: «Уловила ли она запах своих духов на мне?» От этой мысли меня чуть не вывернуло.

Дома я направилась прямиком в свою комнату. Заперла дверь — чего почти никогда не делала — и не ответила на стук мамы. Поздно вечером я наконец открыла замок, и мама обняла меня, крепко прижав к себе. Я рассказала ей все.

Утро следующего дня показалось светлее, безмятежнее. «Это недоразумение», — повторяли мы с мамой за завтраком. Она потянулась через маленький кухонный стол и похлопала меня по руке. Просто недоразумение. Хотя на самом деле это было не так. Далеко не так.

Когда я вернулась на работу после длинных выходных, директриса детского сада уже ждала меня у моей группы. Лицо ее было мрачным, ни намека на обычную улыбку. Она мельком посмотрела на мои окрашенные волосы и тут же отвела взгляд, будто увидела то, о чем предпочла бы не знать. Я занервничала и ляпнула какую-то глупую шутку, вроде «какая встреча!», но директриса не улыбнулась. Мне уже нашли замену, сказала она. Пройдем к ней в кабинет? Мы пошли по коридору бок о бок в гнетущем молчании.

Когда мы сели, я попыталась объяснить, что произошло, но она подняла руку и покачала головой. Затем говорила только директриса, но я слышала все как через вату. Голос монотонно гудел, и я лишь изредка ловила обрывки фраз. У нее нет другого выбора, сказала она в какой-то момент, затем добавила еще что-то о неприемлемом поведении. Потом я услышала: «…сейчас же». Я оторвала взгляд от точки на столе, в которую уставилась. Директриса упорно старалась не смотреть на меня. Мне дадут возможность попрощаться с моей группой, а потом проводят на выход.

В этот раз, когда мы шли по коридору, я держалась позади, а не рядом. Мне было так стыдно, что я с трудом сдерживала слезы. Я проработала в этом месте шесть лет. Шесть лет — и из-за одного недоразумения все рухнуло.

Когда я вышла из детсада и услышала, как за мной закрылись тяжелые двустворчатые двери, то подумала, что это конец и что хуже уже не будет. Я успокаивала себя, что найду новую работу. Где-нибудь в другом месте, в другом районе. Разумеется, я ошибалась. На следующий день к нам домой пришли двое полицейских и предъявили обвинение в преследовании и угрозах.

В полиции сказали, что у меня есть право позвонить адвокату, или суд сам назначит мне защитника. В итоге я получила второе, так как не могла позволить себе никого другого, особенно теперь, когда осталась без работы. В первый раз я встретилась с ним в убогом офисном здании в Мидтауне. Он был совсем молодым, в плохо сидящем, будто с чужого плеча, костюме: слишком широкий пиджак, брючины, волочащиеся по полу, на плече — переполненная сумка-почтальон. Я думала, он сможет мне помочь. Думала, хотя бы захочет.

— Я не вламывалась, — затараторила я, прежде чем он успел открыть рот, — она сама дала мне ключ. Я зашла покормить их кошку. Мы были подругами. Я бы никогда не сделала ей ничего плохого.

И я не лгала. Мы были подругами. Бывало, она возвращалась домой, когда дети уже спали. Тогда она открывала бутылку у кухонной стойки, наливала себе вина, мне — чай, и мы болтали о том о сем: о том, что случилось за день, о наших семьях, историях из детства — какие-то из них были правдивые, какие-то нет. Потом, когда становилось слишком поздно, она провожала меня до двери и быстро обнимала со словами «до завтра». Мы действительно были подругами.

Адвокат устало слушал, кивал, пока я объясняла, но не думаю, что он особо вслушивался. Его глаза были пустыми, как полумертвая, мерцающая из последних сил неоновая вывеска мотеля. Он был перегружен работой, я уверена, завален делами вроде моего — причем за нищенскую зарплату. Когда я закончила, он вздохнул и сказал, что договорился с адвокатом Эллисон и мне стоит пойти на мировое соглашение. Они согласились снять обвинение в угрозах, если я признаю вину в преследовании четвертой степени, — по закону выйдет проступок, а не преступление.

— Никакого тюремного срока, но, конечно, будет вынесен судебный запрет, — сказал он. — Конечно, — добавил он еще раз.

Это был единственный разумный выход.

— Судебный запрет? — переспросила я охрипшим, слезливым голосом.

Адвокат кивнул.

— Вам запретят любые контакты с мисс Макинтайр.

Я попросилась в туалет и, пронзительно скрипя туфлями, побрела по коридору, выстеленному крапчатым линолеумом. Меня стошнило в унитаз так сильно, что звуки рвоты эхом отражались от стен.

Когда я вернулась и села, адвокат повторил:

— Лучше будет пойти на соглашение. Работодатели не могут спрашивать о судимости при приеме на работу, — добавил он.

Это лучший из возможных исходов. Если дело дойдет до суда, то меня могут привлечь по более тяжкой статье, и тогда уголовки