Ложь за ложью - Софи Става
— Ее падчерица хочет «ламборгини», — говорю я.
Муж Лоры — очень старый и чрезвычайно богатый — умер два года назад. С тех пор она судится с его детьми, воюя за каждый цент, который успел скопить старый хрыч. А центов у него оказалось немало. Лора держит меня в курсе всех перипетий, когда заходит к нам раз в неделю. Она живет в пентхаусе на Манхэттене — разумеется, в Верхнем Ист-Сайде, — но у нее от предыдущего брака есть сын, который живет в Бруклин-Хайтс, в нескольких кварталах от «Розы и меда», так что она заходит к нам в те дни, когда встречается с ним за обедом. Ее появление в салоне всегда становится событием — настолько ослепительный контраст она составляет с нашей типично-претенциозной бруклинской клиентурой.
— Правда, Лора говорит, — продолжаю я, — что скорее разберет машину на запчасти, чем даст на ней разъезжать этой зажравшейся мрази. Ее слова, не мои.
— Интересно, где на Манхэттене можно припарковать «ламборгини»? — спрашивает мама с неподдельным любопытством.
— Она, кажется, что-то говорила про частный гараж, — бросаю я. — Они обе вообще за руль не садятся. Лора говорит, что у Кэсси даже прав нет. Вместо машины в шестнадцать лет ей подарили… водителя.
Мама фыркает, закатывая глаза. Ее толерантность к богатым женщинам даже ниже, чем у меня. Но Лора нравится мне открытостью, тем, что она позволяет заглянуть в свою жизнь, похожую на мыльную оперу. К тому же она относится ко мне по-человечески, в отличие от большинства других клиенток. Для них мы что-то вроде неодушевленных роботов, которые волей случая умеют пилить ногти.
— Она узнала, что у ее сына будет второй ребенок, так что была в хорошем настроении. Даже дала двойные чаевые.
Обычно Лора вручает мне пятьдесят долларов на выходе — она одна из немногих клиенток, которые платят наличными, — но сегодня был «Бенджамин», хрустящая, недавно отпечатанная зеленая сотня. Я попыталась отказаться, но Лора отмахнулась и театрально подмигнула мне.
Конечно, это не вся правда. Скорее всего, она дала дополнительные деньги, поскольку в начале маникюрных процедур я упомянула, что пролила кофе на макбук, испортился жесткий диск, стерлись последние пятьдесят страниц романа, который я пишу. Рука Лоры, с ногтями, на которых еще не высох лак, метнулась ко рту.
— О нет, Слоун!
Понятно, что никакого макбука и никакого романа нет. Но я лгала не столько для Лоры, сколько для себя. Я бы действительно хотела, чтобы у меня на ноутбуке хранилась недописанная рукопись и чтобы вечерами я склонялась над клавиатурой, а не корчилась над ногами изо дня в день. Господи, да кто угодно бы об этом мечтал! Я не знала, что она удвоит чаевые. Если бы знала, то ничего бы не сказала, клянусь!
Давайте признаем: правда скучна. Изменять ее, комбинировать детали, добавлять краски — вот то, чем я увлекаюсь с детства. Такая же дурная привычка, как грызть ногти или ковырять болячки, и теперь от нее никак не избавиться. Я уже сроднилась с ложью, она сходит с моего языка естественно, почти бессознательно. По сути, ложь стала частью меня самой. Мне уже и в голову не приходит говорить только правду. Зачем? Когда говоришь правду — если правда скучная, а она почти всегда такая, — собеседник начинает ерзать, взгляд затуманивается, внимание ослабевает. А когда до него доходит, что он делает, то вздрагивает с виноватым «Ой, прости, что ты сказала?», пытаясь изобразить интерес.
Я ненавижу такие взгляды. И фальшивые пустые улыбки. Всегда ненавидела. Под ними я чувствую себя ничтожеством, смятым клочком бумаги, брошенным мимо урны. Я постоянно ловила этот пустой взгляд в детстве. Мы с мамой много переезжали — из одного города в другой, с квартиры на квартиру, — по мере того как она меняла места работы. Я всегда была новенькой в школе, всегда замирала перед классом с потными ладонями, когда учительница просила меня представиться. Я начинала запинаться, опускала взгляд на туфли, говорила, что родилась во Флориде, что раньше жила в каком-нибудь захолустном городке, потом поднимала взгляд и замечала, что меня никто не слушал. Девчонки обменивались записками и шептались, мальчишки пинали друг друга через проход. Учительница, бывало, шикала на класс, но даже ей было не до меня — она писала на доске или раздавала задания. Я смотрела на девчонок с тоской, мечтала, чтобы они точно так же шептались со мной. Но на мне были слишком куцые штаны, слишком потрепанные кроссовки и слишком выцветшая рубашка, чтобы надеяться привлечь чье-то внимание. Чувствовать себя невидимкой было паршиво. Каждый раз мне не хотелось переезжать, но я понимала, почему нам приходится.
Мать была трудолюбивой и до крайности добросовестной, но не могла работать, когда у нее обострялся артрит. Целыми днями она сидела дома, погрузив руки и ноги в воду настолько горячую, насколько могла вытерпеть. После школы я ложилась рядом с мамой в кровать, растирала ей суставы касторовым маслом и «Тигровым бальзамом», включала ее любимые фильмы, чтобы хоть как-то отвлечь от боли. В конце концов на работе начинали жаловаться на пропуски, присылали предупреждение, потом еще одно, и в какой-то из дней мама возвращалась домой с последней зарплатой.
Мы съезжали, как только хозяин квартиры начинал колотить в дверь и просовывать в почтовую щель уведомление о просроченных платежах. Мы подыскивали новый городок в паре километров от прежнего, в любом направлении, и заселялись в очередной убогий многоквартирный домик, где не проверяли кредитную историю. Я шла в новую школу. И так по кругу. Впрочем, я привыкла к такому распорядку и уже через несколько месяцев готова была ехать дальше.
Мы пробивались в мире вдвоем как могли. Я никогда не видела отца и даже не знала, кто он, — для мамы он остался лишь мимолетным увлечением молодости. Ее родители умерли через несколько лет после моего рождения, а мамина старшая сестра жила на расстоянии нескольких часов езды от нас. Так что мы справлялись сами. У нас не было другого выбора.
В пятом классе, когда мы с мамой переехали в Шепчущие Сосны — это в Джорджии, крохотный пригород на окраине Мейкона, — я сказала себе, что в этот раз все будет иначе. В первый же день, когда прозвенел звонок на большую перемену, я вышла вместе со