Ложь за ложью - Софи Става
Я лгала всю школу, в муниципальном колледже и после. Чаще по мелочи, но все же лгала. Мне давно бы следовало остановиться — я уже взрослый человек, черт возьми, — но нет. Не выходит. Не могу. Я так отчаянно хочу говорить правильные слова и быть тем, кого будут любить, что, как только открываю рот, из него льется не правда, а приятные, как я надеюсь, людям вещи.
И дело не в том, что никогда не было последствий, — сверх визитов к директору школы, разумеется. Я теряла друзей то там, то тут или упускала работу, когда рекрутеры начинали копаться в моем прошлом чуть более тщательно. Я лгу искусно, но иногда ошибаюсь, или находится кто-то, кто опровергает мою историю, и меня разоблачают.
Бывают периоды, когда я почти не лгу. Как правило, после того, как меня уличают. Я пытаюсь измениться, стараюсь быть честной, но проходит неделя-другая — и я вдруг слышу проскочившее у меня лживое словцо, о котором я даже не думала заранее. И я вновь стремительно заступаю на старую колею — будто надеваю любимую футболку. Она сидит на мне идеально. Уютно, удобно, привычно. В другое время, когда все идет хорошо, как на моей предыдущей работе, потребность лгать отходит на задний план. Я все равно лгу, не в силах совладать с собой, но позыв не так силен.
Но есть нечто, из-за чего я чувствую себя еще более ненормальной. Иногда я сама верю своей лжи. Для меня она становится реальностью. Затягивает в фантазию, в сам процесс ее создания, я лежу ночью без сна, продумывая новые детали, и проваливаюсь в грезы, где все мною придуманное — правда. Наверное, проблема в том, что я всегда ощущала: в моей жизни должно быть нечто большее. Я не могла быть просто бедным ребенком без отца. Отец где-то должен существовать. И он должен быть особенным, а значит, я тоже должна быть особенной. Разве не хотелось бы всем нам чувствовать себя необыкновенными?
— Выходит, день удался, — говорит мама.
Это и вопрос, и утверждение. А как иначе? Целая сотня чаевых…
— Угу, — отвечаю я.
День был хороший. Очень хороший. Я подумываю рассказать ей о Джее и Харпер, но воздерживаюсь. Не очень понятно почему. Мама — единственный человек, которому я не лгу. Она единственная, кому я интересна такая, какая есть.
И все же пока я хочу оставить это при себе. Умолчать о чем-то — это не совсем то же самое, что солгать. Так я себя убеждаю.
Мама протягивает мне пульт.
— Выбирай фильм, — говорит она. — В прошлый раз я выбирала.
Я возвращаю пульт.
— Давай лучше ты. Я принесу десерт. У нас еще осталось немного шоколадного мороженого.
— Мне два шарика.
Мама устраивается в кресле поудобнее и начинает пролистывать список популярных фильмов на Netflix. Вчера вечером мы смотрели триллер о женщине, чей муж не так идеален, как кажется. Идеальных, судя по всему, вообще мало. Судя по всему, в Голливуде точно.
На кухне я загружаю тарелки в посудомоечную машину, раскладываю по мискам то, что осталось в банке, и бросаю пустую упаковку в почти заполненное мусорное ведро. Мысленно отмечаю, что нужно вынести его до приезда мусорщиков в понедельник. По пути к дивану я приглушаю свет, передаю маме ее порцию и сажусь на свое место. Начинаются титры очередного триллера, нарастает банальная пафосная музыка, я беру немного мороженого и переворачиваю холодную ложку во рту.
Почти сразу я ухожу в себя — картинка на экране плывет, звук затихает. Я думаю только о Джее и Харпер. Но в основном о Джее. О его улыбке. Интересно, увижу ли я его снова?
Перед тем как лечь спать, я снимаю с полки книжку «И никого не стало» в мягкой обложке и кладу в сумку. На всякий случай.
Глава 3
В понедельник утром я опаздываю на работу. Трижды отключала будильник и в итоге вылетела из дома, на ходу борясь с заевшей молнией на худи. К счастью, в салоне никому нет дела, во сколько я появлюсь, главное — успеть к первой клиентке. А сегодня она записана на десять тридцать.
Понедельники — обычно самые спокойные дни, и этот не исключение. Спа-салон практически пуст. За стойкой — Хлоя, одна из трех сменных администраторов. Из них она мне нравится больше всех. Ей девятнадцать, она учится на втором курсе в Бруклин-колледже, она такая крутая, какой мне, наверное, никогда не стать. Смоляные от природы волосы выбелены в платиновый блонд — родители-корейцы чуть не отреклись от нее, когда это увидели, рассказывала Хлоя с восторгом, — и подстрижены в гладкое каре с короткой челкой. Она носит пластмассовые оверсайз-очки «под черепаховый панцирь», джинсы клеш и кроп-топ. Когда народу мало, я делаю ей маникюр, обычно какого-нибудь кислотного цвета — ярко-желтого или оранжевого, как фломастер.
Позади Хлои, у стены слева, в одном из четырех спа-кресел для педикюра сидит единственная клиентка. Из шести маленьких процедурных кабинетов занят лишь один, дверь закрыта, табличка перевернута на «Идет сеанс». Днем здесь станет оживленнее, но ненамного. Лена по утрам в понедельник не работает, так что многие девушки подтягиваются ближе к десяти, а не к девяти, когда официально начинается смена. Исключение — дежурная, которая приходит в восемь на случай, если зайдет клиентка без записи.
Проходя через спа, я ощущаю густой аромат эвкалипта и лемонграсса. Под ним — едкий запах лака и ацетона. Когда я только начинала работать, он раздражал меня, от резких паров слезились глаза, но сейчас я привыкла. Теперь я его почти не замечаю, кроме тех дней, когда работаю двойную смену, — тогда он впитывается в одежду, въедается в волокна медицинского костюма, в волосы и кожу, химикаты следуют за мной до дома, в мою постель, в мои сны.
Я оставляю сумку и пальто в комнате для персонала и варю кофе, пока не подошла первая клиентка. В прошлом году Лена на Рождество