Ложь за ложью - Софи Става

— Джей пошел разжигать гриль, — сообщает Слоун, подходя ближе. — Через час, говорит, можно возвращаться.

— Хорошо покатались? — спрашиваю я и жестом приглашаю ее на покрывало.

Она кивает, садится и вытягивает ноги на песке.

— Потрясающе. — Она запрокидывает голову и глубоко вдыхает. — Прямо чувствуется, что здесь никогда ничего плохого не происходит, правда? — говорит она, глядя на меня с улыбкой.

Я киваю. Понимаю, о чем она. Только вот плохое здесь все же случается. Утопленники, передозировки, пьяные ДТП. Даже чаще, чем можно подумать, каждое лето десятки случаев. Беспечные туристы с толстыми кошельками и пустыми головами, которым нет дела ни до себя, ни до других.

Плохое и здесь случается, но его быстро подчищают, заметают следы, все приводят в порядок с помощью денег и связей. Ничего не расследуют слишком дотошно. Всегда смерть от несчастного случая или естественных причин, подтвержденная подписью местного коронера, — такой же кривой и размашистой, как он сам. Говорят, он с радостью смотрит в другую сторону и подписывает бумаги без лишних вопросов — если хорошо заплатить, разумеется.

Как-то раз с виллы сенатора бесследно исчезла стажерка — пуф, и как не было ее. Тем летом все видели их вместе, замечали, как красива и молода она, — особенно на фоне его жены. Ее внезапное исчезновение легко списали на случайность — несмотря на крики, которые мы все слышали той ночью, и на срочную уборку в его доме на следующее утро. Об этом знали только местные — это был наш общий секрет, один из череды наших маленьких «чаппаквидиков»[11]. Никто не хотел, чтобы идиллический образ острова оказался запятнан, даже те, кто за это платил.

Ничто — и никто — не бывает безупречным, даже то, что любишь больше всего на свете. В детстве я не могла этого понять: как может быть столько тьмы в таком, казалось бы, светлом месте. Но сейчас меня это устраивает. Более того, это одна из причин, по которой мы здесь.

Я протягиваю руку и сжимаю ладонь Слоун.

— Спасибо, что ты с нами, Кейт.

Она жмет мою руку в ответ.

— Спасибо, что пригласила меня.

Когда мы возвращаемся в дом, уже немного загорелые и пропахшие морем, Джей стоит на задней террасе при кухне и хлопочет над дымящимся грилем.

— Кто хочет хот-дог? — кричит он, завидев нас. — Харпер?

— Да! — вопит Харпер. — Но только с кетчупом. Я не люблю горчицу, — объясняет она Слоун, и та кивает с полнейшей серьезностью, будто ей только что доверили невероятно важную тайну.

Я чувствую прилив нежности — и к Харпер, и к Слоун. И тут же вспышку злости на Джея. Вечно он забывает, что Харпер ненавидит горчицу, снова и снова предлагает ей, сколько бы раз она ему ни напоминала.

Ужинаем за маленьким столиком на кухне, все еще в купальниках, обернувшись полотенцами. Джей пьет пиво, все остальные — холодный лимонад из пластиковых бокалов.

Слоун глаз не сводит с Джея. Она хохочет над любой его шуткой, ловит каждую реплику. Кажется, ему нравится внимание (конечно, нравится, когда было иначе?), и он то и дело поглядывает на меня, проверяя реакцию. Я делаю вид, что ничего не замечаю, смеюсь вместе со всеми, растягивая лицо в радостной улыбке.

К семи, когда мы съели все сосиски — я съела три — и опустошили бокалы, я обращаюсь к Харпер:

— Ну что, малышка, пора в ванну? Джей, ты готов?

Харпер выпячивает губу.

— Хочу, чтобы ты меня купала, а не папа!

Умничка, Харп. Чуть раньше я ей сказала, что припасла для вечернего купания особый сюрприз.

Я бросаю на Джея беспомощный взгляд: мол, ну что тут будешь делать? Он покорно разводит руками.

— Ладно, тогда я помою посуду.

— Я помогу, — тут же отзывается Слоун.

Она бросает взгляд на Джея и сразу отводит глаза. Рыбка на крючке. Мысленно аплодирую сама себе.

— Ну и отлично! — говорю. — Спасибо.

Чем больше времени они проведут наедине, тем лучше.

— Ну, пошли тогда. — Я беру Харпер за руку, затем обращаюсь к Джею и Слоун: — Пожалуй, тоже лягу спать, как уложу Харпер. Что-то я еще разбитая с дороги. Увидимся утром?

Оба кивают.

Пока я сижу наверху с Харпер и та с упоением плещется в ванне, я слышу, как звякает посуда, как открывается и закрывается холодильник. Сто процентов Джей моет посуду, а Слоун ее вытирает и расставляет по местам. Я слышу гул их голосов, смех, веселые вскрики. Наверное, он надувает на нее пену, а Слоун отпрыгивает, отмахиваясь кухонным полотенцем. Оба в эйфории после дневной прогулки, легкомысленные и веселые. Представляю, какая между ними пролетает искра, когда он передает ей что-то и руки их соприкасаются. С Джеем всегда так — напряжение, желание, предчувствие чего-то большего.

Харпер лежит в кровати, и я читаю ей перед сном, когда дверь приоткрывается со скрипом и в проеме показывается голова Джея.

— Спокойной ночи, Харп, — говорит он тихо, замечая, что она еще не спит.

Он подходит к кровати и целует дочь в макушку. Она протягивает ручки и обнимает его за шею.

— Спокойной ночи, папочка. Я люблю тебя.

Мне становится чуть не по себе. Она будет тосковать, когда его не станет. Но я восполню эту потерю. Буду любить ее за двоих.

Он выходит из комнаты, и я слышу его удаляющиеся шаги. Кстати, Слоун наверх не поднималась. Наверное, они сейчас устроятся на диване, накрывшись одним пледом, и будут смотреть кино. Интересно, кто первым полезет расстегивать штаны?

Но когда я выхожу из комнаты Харпер, закрывая за собой дверь, Слоун поднимается по лестнице.

— Уснула? — шепчет она с улыбкой, кивая в сторону детской.

— Как убитая, — киваю я. — И можешь не шептать. Если уж она заснула, то хоть из пушки пали. Все на свете проспит.

Все на свете. Включая дикие крики, звон стекла, вой сирен. Как она умудрилась не проснуться в ту ночь год назад — для меня до сих пор загадка. Но я так благодарна за это, что готова целовать землю, по которой хожу.

— Что ж, тогда доброй ночи, — говорит Слоун. — Я сама уже еле хожу.

Она машет мне, заходит в свою комнату и закрывает дверь.

Через полчаса в спальню приходит Джей. Я замедляю дыхание, притворяюсь спящей. Он раздевается и ложится рядом со мной, матрас прогибается под его весом.

— Вайолет, — шепчет Джей в темноте. — Вайолет?

Он придвигается ближе, и я чувствую, как он прижимается к моей спине теплым, полным желания телом. Я не шевелюсь. Он жмется настойчивее,