Ложь за ложью - Софи Става

Энн-Мари машинально поправляет волосы, убирая прядь за ухо.

— Взаимно, — говорит она, улыбаясь в ответ.

Джей вдруг склоняет голову набок.

— Кажется, я вас видел утром? Вы бегали?

— Вполне возможно, — оживляется Энн-Мари. — Стараюсь пробегать пару километров до завтрака.

— Каждый день? — спрашивает Джей с нескрываемым восхищением.

Энн-Мари кивает, и на щеках ее проступает легкий румянец.

— Стараюсь. Когда как получается. Но если встану пораньше, могу и все десять пробежать. Я даже в Бостонском марафоне когда-то участвовала. Я там училась. В Бостонском университете. Хочу на следующий марафон попасть, весной.

— Ого! — восклицает Слоун, пока Джей кивает с видом знатока.

— Это хороший повод вырваться из дома, — продолжает Энн-Мари. — Фитц, мой муж, включает детям мультики, как только они просыпаются, — мол, каникулы же. А потом их не оторвать от телевизора, просто кошмар. Так что, я считаю, пусть сам расхлебывает. Его проблемы, короче говоря. А вы сами бегаете?

Мы со Слоун качаем головами, но от Джея доносится утвердительное мычание.

— Когда позволяет время, — говорит он. — Так-то я обожаю бег. Вообще, собирался пару пробежек устроить, пока мы здесь.

Я изо всех сил стараюсь не закатывать глаза. Не помню, чтобы он хоть раз шнуровал беговые кроссовки с момента нашего переезда в Нью-Йорк. Но Джей такой предсказуемый, не упустит шанса обласкать вниманием собеседницу. Тем более что Энн-Мари сама дает ему повод.

— А вы присоединяйтесь! — говорит она.

— Возможно, возможно, — задумчиво кивает Джей. — Во сколько вы начинаете?

— Около семи, — отвечает Энн-Мари. — Пока не слишком жарко. И пока эти обезьянки не начинают требовать завтрак. Фитц не сможет пожарить яичницу, даже если от этого будет зависеть его жизнь. — Она закатывает глаза. — Кстати, о голодном Фитце — нам пора, пожалуй. Он скоро вернется с гольфа и будет ныть про ужин.

— А мне пора наверх, — говорит Джей с улыбкой. — Работа сама себя не сделает. — Он достает из холодильника банку газировки. — Искренне рад, Энн-Мари. Возможно, увидимся завтра утром.

Он улыбается, машет, и мы втроем смотрим, как он поднимается по лестнице. Я с облегчением выдыхаю — слава богу, Джей не сказал ничего такого, что могло меня разоблачить.

— Мой муж ни разу не бегал со мной, — с легким смешком говорит Энн-Мари. — Может, Джей с ним поговорит? — обращается она к Слоун. Затем распахивает дверь с сеткой на террасу. — Дети! Пора домой!

Мы провожаем их до входной двери. Харпер и Клэр уже не разлей вода, о чем-то хихикают между собой.

— Спасибо за угощение! Вы сказали «спасибо», ребята? — напоминает Энн-Мари детям на выходе. Потом нам: — Завтра снова на пляж?

— Конечно, увидимся там! — говорю я.

— Очень приятно было познакомиться! — кричит им вслед Слоун, когда они доходят до конца дорожки.

Я мягко закрываю дверь.

— Похоже, Фитц — тот еще подарок, — говорит Слоун, когда дверь захлопывается.

— Ага, — фыркаю я. — Муж года.

Ну, после Джея, конечно.

Ложась в постель той ночью, я не могу сдержать улыбку. Знакомство с Энн-Мари прошло как по нотам. Она станет моим свидетелем, сама того не подозревая. Еще одна галочка в плане, еще один шаг к цели.

Скоро все закончится.

Следующие несколько дней сливаются в сплошное пятно, в котором полуденные ярко-синие небеса неотличимы друг от друга. Почти все время мы проводим на белоснежном пляже: каждое утро ставим зонт от солнца, раскладываем шезлонги, расстилаем плед и выдаем Харпер совки и ведерки для песка.

Мы наносим и обновляем крем от загара на себе и Харпер, подставляем друг другу спины, мажем слой за слоем, пока кожа не начинает лосниться. Мы по очереди заходим с Харпер в воду и плещемся с ней в прибое. Тейлор Свифт бесконечно поет, пока мы передаем друг другу журналы, зачитываем вслух статьи, болтаем ни о чем и обо всем сразу. Когда Харпер кричит «Мама!», мы обе поднимаем головы и машем.

Энн-Мари с детьми то и дело присоединяются к нам, чтобы покопаться в песке, поделиться соком в коробочках и снеками. Энн-Мари сплетничает о других семьях на острове, жалуется на мужа и вместе со Слоун пялится на Джея, когда тот спускается поплавать с Харпер.

Джей в основном отсиживается в импровизированном кабинете наверху (на самом деле в просторной прачечной), но выходит на обеды и ужины и иногда появляется на пляже, чтобы якобы поиграть с Харпер, а по сути — пофлиртовать со Слоун. Предсказуемо, как всегда. Он принял предложение Энн-Мари бегать вместе: каждое утро исчезает на час и возвращается со лбом, покрытым испариной, в мокрой насквозь футболке, прилипшей к груди и спине. Его кожа уже потемнела, стала золотистой. Кажется, он становится еще привлекательнее, вызревает на солнце. Скоро совсем поспеет. Тогда я его сорву и выжму как следует, чтобы во все стороны брызнул сок.

По вечерам он укладывает Харпер спать, пока мы со Слоун моем посуду. После уборки мы переодеваемся в пижамы и смотрим «Бриджертонов» серию за серией. Джей обычно спускается за пивом и вновь исчезает.

Я забиваю холодильник мороженым и фруктовым льдом, балую себя сладким и позволяю себе лишние порции за ужином. Тело быстро откликается: щеки округляются, живот теряет упругость. Я даже не умываюсь на ночь и по утрам с удовлетворением замечаю новые прыщики на подбородке и под челюстью. Я не выщипываю брови, не сушу волосы феном. С каждым днем я все меньше похожу на прежнюю себя. Однажды утром, переодеваясь в купальник, я замечаю, как смотрит на меня Джей. Он молчит, но этот взгляд говорит сам за себя.

Между мной и Слоун тоже что-то изменилось. Какой-то легкий, почти неуловимый сдвиг. В Нью-Йорке мы сблизились — не до конца, не вполне искренне, но мне правда было с ней хорошо. Она смешная, умеет посмеяться над собой, внимательная. Лгунья, конечно, но в основе ее лживости — отчаянное желание нравиться. Она искренне хотела, чтобы я ее полюбила, считала меня особенной. От этого я и сама чувствовала себя особенной — чего со мной не случалось уже очень давно. В Нью-Йорке я тосковала от одиночества. В тот первый вечер я сказала ей правду: после переезда у меня не было друзей, только Харпер и четыре стены. К моменту отъезда на остров я уже ловила себя на том, что жду ее прихода, и сердце екало от тихой радости, когда она появлялась в дверях.