Ложь за ложью - Софи Става

Но его это не устроило.

«Ты больше никуда не хочешь, — говорил он. — Ты меня не хочешь. Ты вечно уставшая!»

Конечно, я уставала. На моих руках была девочка, которая просыпалась три раза за ночь, а по утрам — в половине шестого, если не раньше. Я таскала ее на руках целыми днями, и она требовала внимания ежеминутно. Я стала опухшей, одутловатой — и до родов, и после. Лицо от недосыпа приобрело землистый оттенок. От плача — и детского, и моего — нервы оголились до предела. Я не то чтобы не хотела куда-то ходить или проводить время с ним — я физически не могла. Меня целиком и полностью поглотила Харпер: ее молочно-сладкий запах, ее нежная бархатистая кожа, ее тепло, вес, то, как сильно она нуждалась во мне.

И еще я хотела знать: если мы все же пойдем куда-то — кто потом встанет к ней посреди ночи? Кто сделает ей бутылочку смеси утром, если мы перепьем, будем болеть с похмелья, когда будет плохо так, что не подняться? Конечно, не он. Только не он. Чем жертвовал он? Это я отдала свое тело — да, добровольно, конечно, добровольно, — но чем пожертвовал он? Ничем. Ровным счетом ничем.

Тем не менее я старалась. Когда Харпер стала спать по четыре часа вместо трех, когда я отлучила ее от груди, я снова поместила себя в коробку. В его коробку. Я стала наряжаться и улыбаться. И снова сосать ему член. Я согласилась переехать, вырвать нашу жизнь с корнем и пересадить на другую почву. Я оставила работу, друзей, все, на что можно было опереться. Ради него. Ради нас. Потому что он обещал, что все будет по-другому. Что будет лучше. Но вместо этого вырвал мне сердце и размозжил его кувалдой.

Вот почему, когда он с высокомерным видом человека, исчерпавшего лимит терпения, заявил, что я не та, на ком он женился, я швырнула бокал и взорвалась криком. Ночь растянулась в бесконечную невыносимую пытку — с ором и обвинениями, пока в окнах не замелькали красно-синие отсветы. К рассвету, когда все закончилось, я отчетливо поняла: ничего уже не будет как прежде. Это просто невозможно.

— Я не знала, — тихо говорит Слоун.

— Мы договорились жить под одной крышей, пока идет развод, — продолжает Джей, — но спим раздельно, и каждый существует сам по себе. Общаемся только через Харпер или о ней. До недавнего времени — я, кстати, только сейчас сообразил, что ровно до того, как ты появилась, — Вайолет даже смотреть в мою сторону не хотела. Сейчас полегче — она стала приветливей, дружелюбней, давно такого не было.

Это то, что, по его мнению, Слоун хочет услышать, то, что убедит ее переспать с ним. О, если бы он мог слышать себя со стороны, будь он чуть умнее, то сложил бы два и два. Но красавчик и умный одновременно — это уже перебор, да?

— Думаешь, она хочет все вернуть? — спрашивает Слоун.

Я едва сдерживаю хохот. Я изображаю именно это, но скорее себе язык отгрызу.

Джей многозначительно кивает.

— Возможно. Но для меня все кончено. Думаю, она это понимает. Я ясно дал понять.

«Видишь, какой я? — это пытается он сказать. — Весь честный и порядочный. Настоящий хороший парень. Ну что, потекла уже?»

Слоун некоторое время молчит, потом спрашивает:

— А зачем ты тогда сюда поехал?

Джей вздыхает.

— Ради Харпер. Вайолет сказала, что хочет сохранить хотя бы видимость нормальной жизни. Я отказался, но она умоляла. Хотела, чтобы у Харпер осталось последнее счастливое воспоминание о полной семье.

— Не могу поверить, что она мне не рассказала, — тихо говорит Слоун. Мне приходится наклониться ближе, чтобы расслышать. — Жаль, что я не знала.

Она что, расстроена, что я не поведала ей правду о нас с Джеем? Что солгала? Я чуть не фыркаю. Да ладно, Слоун, ты серьезно?

— Ты хороший друг, — говорит Джей.

Он протягивает руку и убирает выбившуюся прядь волос Слоун за ухо. Фу! У меня перехватывает в животе. Неужели и я когда-то велась на эту фигню?

Оба замолкают. Проходит минута, потом другая.

Наконец Слоун шевелится.

— Мне пора.

Вижу, как Джей кивает в темноте.

— Мне тоже.

Я тенью крадусь обратно наверх. В висках стучит, кровь течет по венам будто раскаленная лава, внутри кипит ярость — тяжелая и густая. Ложь Джея впивается под кожу будто клещ, грызет изнутри до тошноты. Он выдал Слоун лишь крупицу правды, остальное — сплошное вранье.

Вскоре после того, как я закрываю дверь, я слышу, как захлопывается и дверь комнаты Слоун. Мелькает мысль: не пошел ли он за ней следом? Но проходит минута, и ручка в нашу спальню поворачивается с тихим скрипом. Я крепко зажмуриваюсь. И чувствую, как прогибается под его весом матрас, когда он лезет в постель.

Пора. Я планировала выждать еще пару дней, но больше терпеть не могу.

Куй железо, пока горячо — ведь так говорят?

На следующее утро мы все суетимся на кухне. Слоун спустилась вскоре после меня, улыбается мне робко и неуверенно. Я ждала, что она заговорит о разводе, о том, что рассказал ей прошлой ночью на веранде Джей.

Она промолчала, но если бы спросила, то я бы подтвердила его слова — да, мы постоянно ссоримся и решили разойтись — и добавила бы, что мне было стыдно в этом признаться, что я сама еще не до конца могу поверить. Теперь уже неважно, знает она или нет. Более того, возможно, ей и нужно было это услышать — вместо разрешения, о котором она сама никогда не попросила бы.

Джей только что вернулся после утренней пробежки с Энн-Мари, раскрасневшийся, с влажными волосами, в спортивных шортах и потрепанной футболке нашего университета. От него разит крепким, соленым потом. Я стою у плиты и жарю яичницу, Слоун возится с тостером. Харпер уже сидит за столом и кормит двух своих Барби, поднося пустую вилку то к одному, то к другому пластиковому рту.

Слоун и Джей стараются не встречаться взглядами, но я замечаю, как Слоун заливается румянцем, когда они случайно касаются друг друга. Она отворачивается и начинает с преувеличенным усердием намазывать масло на тост, делая вид, будто полностью поглощена