Ложь за ложью - Софи Става

Я задаюсь вопросом, водит ли Джей жену в театр, и решаю, что да. И в «Ла Вару», наверное, тоже. Я представляю их за столиком на двоих: искрящееся шампанское, теплое сияние свечей, горящие румянцем щеки, сияющие улыбки и сплетенные поверх стола руки. Неожиданно меня пронзает жгучая волна ревности.

Я растягиваю губы в улыбке — жесткой, как пластик.

— Этот? — спрашиваю я клиентку, протягивая руку к синему лаку на подносе рядом с ней.

Она смотрит на меня, медленно моргая, потом поджимает губы и кивает. «Снова мешаешь», — читаю я во взгляде. Даже не удосужилась сказать это вслух.

На мгновение я представляю, как отвинчиваю крышечку с флакона и заливаю лаком ее двухсотдолларовый свитшот. Если бы у меня не было счетов к оплате, если бы я не нуждалась так отчаянно в этой работе, то, возможно, так и сделала бы. Я растягиваю улыбку еще шире, оскаливая зубы, и склоняюсь к ее ногам. Наверное, в аду все примерно так же.

Наташа наклоняется ко мне.

— Спроси своего нового парня, нет ли у него друга. А то последнее место, куда меня приглашали, — «Сабвей». И ладно бы просто поесть, но в какой-то момент чувак предложил отведать его «саб».

Ее передергивает от отвращения.

— Спрошу, — киваю я Наташе. — Может, устроим двойное свидание.

Мы вновь поворачиваемся к клиенткам, не переставая улыбаться. Но на сей раз моя улыбка искренняя. «Твой парень», — сказала она. Как же это приятно! «Познакомься, это Джей, — мысленно репетирую я, — мой парень». Но если Наташа снова спросит о двойном свидании, то я скажу, что большинство его друзей женаты. В этом я не солгу.

В час тридцать у меня обеденный перерыв, и я направляюсь в Квейлвуд-парк. Всего-то два квартала, минут пять ходьбы. С каждым шагом предвкушение нарастает, хотя Джей сказал, что на этой неделе возвращается к работе. Я все лелею надежду, что он взял отгул или его отпустили пораньше, чтобы он заехал за Харпер по пути домой, потому что наш разговор запал ему в душу так же, как и мне. Впрочем, скорее всего, он провел выходные с красавицей-женой и чудесной дочкой и ни разу обо мне не вспомнил. Но помечтать-то хотя бы можно, правда?

День теплый и ясный. Погода идеальная для поздней весны. Маленький парк буквально кишит детворой, мамами и нянями, вокруг визги и смех, повсюду мелькают обнаженные руки и ноги. Я делаю два неспешных круга вокруг игровой площадки. Ни Джея. Ни Харпер. Я вздыхаю. Останавливаюсь и вновь, уже в третий раз, скольжу взглядом по парку. Ни единого признака ни того, ни другой. Исход предсказуемый, но это не спасает от разочарования. Очень глупо, я знаю.

Убедившись — окончательно убедившись, — что их здесь нет, я расстилаю фланелевую рубашку на небольшой лужайке под раскидистым деревом, скрещиваю ноги и достаю из сумки книгу. Это «Ребекка» — замусоленный томик, который я перечитывала раз сто. Я открываю книгу на закладке, но не могу сосредоточиться. Несколько минут пялюсь на один и тот же абзац, пока не сдаюсь. В голове крутится только Джей. Ямочка на правой щеке. Электрический разряд от мимолетного прикосновения его пальцев. Интересно, чем он сейчас занят? Ведет совещание? Сидит за компьютером, подперев подбородок ладонью? Я со стоном закрываю книгу, убираю ее в сумку, достаю наушники и тыкаю в иконку Spotify на телефоне.

Я прокручиваю плейлист и нахожу песню — ту самую, что в последнее время у меня постоянно на повторе. Гам детских голосов и смеха отступает. Я шевелю губами, мысленно подпевая Тейлор Свифт, которая поет о том, что все сошлись во мнении: проблема в ней одной[3]. Как же я тебя понимаю, подруга! Я закрываю глаза со вздохом. Но открываю каждые пару минут, чтобы окинуть взглядом детскую площадку, — так, на всякий случай. Проходит минут десять, я уже собираюсь сворачиваться и возвращаться в спа, как вдруг вижу знакомое лицо. Я замираю. Это Харпер. И она смотрит прямо на меня. Сердце коротко дергается, будто икнув. Я бы решила, что мне померещилось, но это точно она: на ней та же фиолетовая кофточка, что и на прошлой неделе, — белый единорог со стразами.

Она вытянула руку, и я понимаю, куда она указывает: на меня. По крайней мере, я так думаю. С нетерпением ищу взглядом Джея, но вместо него вижу женщину.

На вид ей лет под тридцать, темные волосы, солнцезащитные очки, сдвинутая на затылок широкая шляпа. Женщина тоже смотрит в мою сторону. Она поворачивается к Харпер, снимает очки, снова смотрит на меня прищурившись. Она говорит что-то, что именно — я не слышу, и Харпер кивает.

По лицу женщины расплывается улыбка. Она машет мне. Вот, блин… Я машинально оглядываюсь, но позади никого. Сомнений нет: она машет именно мне. Я поднимаю руку и неуверенно машу в ответ.

Женщина берет Харпер за руку, и они сходят с резинового покрытия площадки на траву, идут ко мне. Я медленно, почти неловко поднимаюсь на ноги, вытаскиваю наушники — сначала один, потом другой — и убираю их в карман. Рука с телефоном бессильно болтается.

— Добрый день! — окликает меня женщина, подходя ближе. Голос громкий и звонкий, будто колокольчик. На лице — улыбка, обнажающая ослепительно-белые зубы. — Я Вайолет. — Она останавливается передо мной и протягивает руку. — Джей и Харпер рассказали, как вы спасли их. Вы ведь Кейтлин? Медсестра?

Она бросает взгляд на мою медицинскую одежду.

Я медленно киваю. Верно. Кейтлин, медсестра. Я вкладываю свою руку в ее. Ладонь мягкая и прохладная, пальцы изящные, но в рукопожатии женщины чувствуется уверенность. Я замечаю безупречный маникюр с недавно нанесенным лаком. Интересно, где она делает ногти? Бывала ли она у нас в «Розе и меде»? Решаю, что нет, — я бы ее точно запомнила.

— Вы мама Харпер, — говорю я. — Жена Джея.

Ну конечно. Она потрясающе красива, как я и предполагала, но ее красота оказалась интереснее, чем я представляла. У нее выразительный нос, густые брови под блестящей челкой. Она напоминает мне мраморную статую — черты лица благородные, плавные, кожа гладкая, будто отполированная вручную. Окруженная толпой завороженных зрителей Венера Милосская в Лувре. Так я представляю себя, когда мечтаю в полумраке.

Вайолет кивает, не переставая улыбаться.

— Я очень надеялась встретить вас здесь, — тепло говорит она. — Хотела поблагодарить за помощь.

Я скромно пожимаю плечами, застенчиво опуская глаза. «Сущие пустяки» — вот что говорит мой жест. Что, в общем-то, чистая