Золотой жук: рассказы американских классиков [сборник] - Эдгар Аллен По

Кучер не отвечал ни слова, только крепко обругал конюха да то, что тот не спешит дать ему лошадей. Адвокат, сидевший в карете, не терял сообразительности даже во сне: узнав о причине волнения, он первым делом достал из кармана большой сафьяновый бумажник. Тем временем Доминикус Пайк, будучи весьма учтивым молодым человеком и рассудив, кроме того, что женщине развязать язык не труднее, чем адвокату, помог молодой леди выйти из кареты. Это была красивая, славная девушка; она уже совсем проснулась и была свежа, как рода, а губки были такие свежие и хорошенькие, что Доминикус охотнее выслушал бы ид них признание в любви, чем рассказ о кровавом преступлении.

— Джентльмены и леди! — обратился адвокат к лавочникам, школьникам и фабричным работницам. — Смею заверить вас, что причиной вашего незаурядного возбуждения послужила какая-то необъяснимая ошибка Или, что более вероятно, лживые слухи, умышленно распространяемые с целью подорвать кредит мистера Хиггинботама. Мы останавливались в Кимбалтоне сегодня в три часа утра и несомненно узнали бы об убийстве, если бы таковое имело место. Но я могу представить вам доказательство противного, почти столь же неоспоримое, как личное показание самого мистера Хиггинботама. Вот записка, полученная мною от вышеуказанного джентльмена в связи с одним его делом, назначенным к слушанию в Коннектикутском суде. На ней стоит вчерашнее число, десять часов вечера.

С этими словами адвокат поднял над головой записку, дата и подпись которой не оставляли никаких сомнений в том, что либо этот зловредный мистер Хиггинботам был живехонек, когда писал ее, либо — и это многим показалось более вероятным предположением — он настолько был поглощен мирскими делами, что даже после смерти продолжал ими заниматься. Но тут явились доказательства еще более неожиданные. Молодая леди, выслушав объяснения торговца, улучила минутку, чтобы оправить складки платья и привести в порядок локоны, и затем, взойдя на крыльцо таверны, скромно попросила внимания.

— Добрые люди, — сказала она, — я племянница мистера Хиггинботама.

Ропот удивления прошел в толпе при виде розового и сияющего личика той, которая, по уверению паркер-фоллзского «Курьера», лежала в обмороке на пороге дома усопшего. Впрочем, некоторые здравомыслящие люди с самого начала сомневались в том, станет ли молодая племянница проявлять столь безудержное горе по поводу смерти богатого старого дядюшки.

— Как видите, — с улыбкой продолжала мисс Хиггинботам, — В том, что касается меня, эта странная история лишена всяких оснований, и я беру на себя смелость утверждать, что так же обстоит дело и с моим дорогим дядей Хиггинботамом. По доброте сердца он предоставляет мне кров в своем доме, хотя я зарабатываю на свое содержание уроками в местной школе. Я выехала из Кимбалтона сегодня утром, намереваясь перед началом семестра провести неделю у подруги, живущей в пяти милях от Паркер Фоллз. Мой великодушный дядя, услыхав, как я спускалась по лестнице, подозвал меня к своей постели и дал мне два доллара и пятьдесят центов на проезд и еще доллар на непредвиденные расходы. После этого он положил бумажник под подушку, пожал мне руку и посоветовал положить в сумочку немного печенья, чтобы не завтракать по дороге. Поэтому я с уверенностью говорю, что оставила своего нежно любимого родственника живым и здоровым и надеюсь по возвращении застать его таким же.

Тут мисс Хиггинботам присела и тем закончила свою речь, которая была так разумна и складна и с таким тактом и изяществом произнесена, что все сочли молодую леди достойной места наставницы в лучшем учебном заведении штата. Однако человеку постороннему могло бы показаться, что мистер Хиггинботам служил в Паркер Фоллз предметом всеобщей ненависти и что гибель его рассматривалась как особое благодеяние судьбы — так велика была ярость жителей города, когда они обнаружили свою ошибку. Рабочие с лесопилки тут же решили воздать Доминикусу Пайку общественные почести и только спорили, вымазать ли его смолой и обвалять в перьях, прокатить ли по городу верхом на жерди, или подвергнуть освежающему омовению у той самой водокачки, с высоты которой он недавно хвастливо отстаивал свое первенство. Городской совет по наущению адвоката обсуждал, не привлечь ли его к суду за нарушение общественного порядка выразившееся в злостном распространении непроверенных слухов. Ничто не спасло бы Доминикуса Пайка от расправы толпы или от скамьи подсудимых, если бы не красноречивое заступничество молодой леди. Сказав несколько прочувствованных слов своей благодетельнице, он уселся в зеленую тележку и выехал из города под артиллерийским обстрелом школьников, черпавших свои боевые запасы в мусорных ямах и сточных канавах городка. Когда он повернул голову, чтобы обменяться с племянницей мистера Хиггинботама прощальным взглядом, ему прямо в лицо шлепнулась пригоршня какой-то жижи, похожей на саламату, отчего его внешность приобрела весьма мрачный вид. Вскоре он был облеплен грязью с ног до головы, так что готов был даже повернуть назад и умолять об обещанном омовении род «водокачкой, ибо, задуманное как кара, оно явилось бы теперь актом милосердия.

Но вот солнце пригрело бедного Доминикуса, и грязь, как эмблема всякого незаслуженного позора, высохла и легко счистилась. Добродушный по природе, он скоро ободрился и утешился и даже не мог удержаться от громкого смеха при мысли о той суматохе, которую наделал своим рассказом. Афиши городских старшин заставят переловить всех бродяг штата; статья паркер-фоллзского «Курьера» будет перепечатана всеми газетами от Мэйна до Флориды, а может быть, попадет и в лондонскую печать; и немало скупцов станет дрожать за свою жизнь и за свой денежный мешок, узнав об ужасной гибели мистера Хиггинботама. Торговец также восторженно вспоминал о прелестной молодой учительнице и готов был поклясться, что даже Даниэль Уэбстер не походил так на ангела видом и речами, как мисс Хиггинботам, защищающая его от разъяренной черни.

Доминикус теперь держал путь к кимбалтонской заставе, приняв твердое решение побывать в Кимбалтоне, несмотря на то, что это заставляло его значительно уклониться от своего пути. Приближаясь к месту несостоявшегося убийства, он продолжал размышлять над всем происшедшим и пришел к выводу, что дело все-таки выглядит более чем странно. Если бы рассказ первого путника не получил никакого подтверждения, можно было бы счесть его за мистификацию, но ведь и мулату известно было если не самое событие, то по крайней мере слух о нем, и разве не загадочен