Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми
С точки зрения истории искусства источником вдохновения для «Олимпии» была картина Тициана «Венера Урбинская», на которой изображена проститутка эпохи Возрождения, изображающая богиню любви. В свою очередь источником литературным стало стихотворение Бодлера «Драгоценности» (фр. Les Bijoux). Несколькими годами ранее оно стало одним из шести стихотворений, вырезанных правительственными цензорами из «Цветов зла» Бодлера за излишнюю сексуальность («Дорогая нагою была, – писал поэт, – но на ней мне в угоду браслеты да бусы звенели»[46]). Крупномасштабные картины с женской обнаженной натурой были обычным явлением во французском искусстве XIX века. Однако «Олимпия» не была похожа ни на что из ранее выставлявшегося в Салоне. Вы можете посмотреть на эту картину и при желании сами придумать милую маленькую историю о роскошной куртизанке. Однако Мане позаботился о том, чтобы вы также увидели Викторину Мёран и Лор, двух его узнаваемых современниц, сознательно играющих порученные им роли. Привлекая внимание к хрупкости выдуманного сюжета, он разоблачил сами механизмы веры в правдоподобность выдумки и тем самым сделал так, что его модели – как соучастницы в этой игре созидания – стали выглядеть более реалистичными.
Ни одна картина в истории живописи XIX века еще не производила более взрывного эффекта. Для людей, считавших, что они разбираются в хорошей живописи, «Олимпия» выглядела незаконченной или, как писала Моризо, «незрелой». Тем не менее ее воздействие было непреодолимым – и резко эротичным, причем в том смысле, который в более похотливых умах смешивается с грязью и смертью. Один из критиков, Жан Равенель, назвал «Олимпию» «усталой» и «испорченной». Выражение лица Мёран, писал он, было «угрюмым, как у человека, преждевременно постаревшего». Четверо критиков прямо сравнили картину с изображением трупа в морге.
Эта странная ассоциация, возможно, была связана с тем, что годом ранее в Париже, на набережной Наполеона[47] в южной части острова Сите, открылся новый общедоступный городской морг. Он был больше, а санитарные условия там были лучше, чем в старом, который притягивал крыс как магнит. Новый морг стал одним из нововведений Наполеона III, призванных сделать Париж чище, а его устройство – эффективнее. В морге, помимо прочего, был устроен так называемый «Общественный зал» – выставочный зал, где трупы были разложены за стеклянной перегородкой. Все они были обнажены, если не считать куска ткани, прикрывающего чресла. Посетители могли прийти сюда, чтобы, возможно, их опознать. Трупы располагались в два ряда, на наклоненных в сторону зрителей черных мраморных столах, и охлаждались непрерывно капающей холодной водой. В среднем каждый день в морг поступало два тела (в основном это были мужчины), многие – ужасно изуродованные. Около трети покончили жизнь самоубийством, утопившись в реке – их раздутые тела были выловлены из Сены. Кто-то – застрелился или повесился. Некоторые были жертвами убийств, но многие просто умерли на улице от голода, невылеченных болезней или холода. Тела оставались на всеобщем обозрении в течение трех дней, если их не забирали раньше. Большинство из них так и не были опознаны. «Общественный зал» превратил морг в жуткую достопримечательность. «Мужчины, женщины и дети бесконечным потоком стремятся на эту ужасную выставку, – писал автор путеводителя для путешественников того времени, – они стоят там, глядя на отвратительное зрелище перед собой, как правило с большим равнодушием».
В сходной манере люди стремились к дверям Салона 1865 года – казалось, они ожидали, что их чувства будут оскорблены. Это их желание исполнялось, стоило им увидеть «Олимпию». Обычно Эдуард любил внимание; положительная реакция на его «Уличную певицу» четырьмя годами ранее стала огромным стимулом. И он вполне ожидал, что по мере роста амбиций на него будет сыпаться больше похвал, которые оправдают его решение стать художником вопреки желанию родителей. Мане хотел, чтобы его искусство сверкало свежестью, как если бы он открыл окно затхлой спальни ярким осенним утром. Он надеялся, что написанные им картины выделят его как самобытного художника – как нового Делакруа или Курбе, как кого-то, преобразившего искусство. Ему нравилось провоцировать публику – Курбе подавал в этом смысле вдохновляющий пример, – и он не возражал против некоторой полемики.
Однако то, как в Салоне принимали «Олимпию», было больше похоже на оживший ночной кошмар, к которому Мане оказался совершенно не готов. В том, сколь громкой, сильной и откровенно враждебной оказалась реакция публики, было что-то зловещее. На художника обрушилась сокрушительная критика; в общественном сознании его имя окружил кислый, мертвенный запах дешевого спектакля, заговора, в котором все роли расписаны заранее.
Чтобы отвлечься от разгоревшегося скандала, Мане совершил свою первую поездку в Испанию. В конце августа 1865 года он сел в поезд и покинул Париж. Его путь до Мадрида лежал через Бордо и Байонну, Ирун (где он пересек границу), Бургос (где, как он утверждает, увидел «Христа» Эль Греко в знаменитом соборе[48]) и Вальядолид. Все путешествие заняло более тридцати шести часов. Когда 1 сентября 1865 года Мане впервые посетил Прадо, то едва не рухнул на колени. Во время этой поездки его увлечение Веласкесом достигло нового пика. В письме Фантен-Латуру он описал портрет шута Пабло де Вальядолида в полный рост, написанный придворным художником, как «вершину и самое поразительное достижение этого изумительного творчества, а может быть, и всей живописи в целом. …Фон исчез. Эта одетая в черный костюм, полная жизни фигура окружена лишь воздухом». В том же письме он восторженно отзывался не только о «Менинах», шедевре Веласкеса, но и о его «Философах» и нескольких портретах придворных карликов – особенно его захватил «один из них, сидящий в фас, руки в бока. Это находка для знатока!»[49]. А потом был Гойя. Те его работы, которые Эдуард увидел в свой первый день в Мадриде, не произвели на него особого впечатления. Однако в течение следующих нескольких дней он увидел другого Гойю, в том числе его портрет «герцогини Альбы в костюме махи[50]» – «потрясающая находка», как он писал своему другу Закари Астрюку[51] – и влюбился.
Тем не менее путешествие по Испании в конце лета было делом весьма утомительным. Жара угнетала. Кроме того, Мане не нравилась местная еда. Поэтому, напитавшись вдоволь
Ознакомительная версия. Доступно 25 из 125 стр.