Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Художник Антуан Гийме, обучавшийся живописи у тех же мастеров, что и Берта и Эдма, стоит сразу за героинями картины с несколько ошеломленным и даже слегка глупым видом. Эдуард заставлял его позировать в течение пятнадцати сеансов, но все никак не мог написать Гийме так, как хотел. Еще дальше, позади него, почти в тени, стоит юный Леон, сын Эдуарда от Сюзанны. Фигура Клаус, по мнению Гийме, вышла просто «ужасной». Однако и ему, и самой Клаус так надоело позировать стоя, что в присутствии Эдуарда они объявили картину идеальной. «Лучше и быть не может», – настаивали они. В конце концов Эдуард согласился. «Балкон» был признан завершенным. Вскоре он должен был быть выставлен на Салоне.

За семьдесят лет, прошедшие со времен революции 1789 года, Франция пережила переход от республики к империи (путь этот лежал через кровавую диктатуру), затем – восстановление абсолютной монархии, за которой последовали конституционная монархия, Вторая республика и Вторая империя. Даже для членов зажиточных семей, одаренных судьбой богатым наследством, сориентироваться и пережить времена столь эпохальных потрясений оказалось делом непростым. Моризо не были исключением.

В семье Моризо было три дочери: Ив (старшая), Эдма (средняя) и Берта (младшая) и сын Тибюрс, на семь лет младше Берты. Все три сестры оказали поразительное влияние на художников, вхожих в их круг в 1860-х годах – сначала на Пюви де Шаванна, Альфреда Стивенса и Фантен-Латура, а к концу десятилетия – на Мане и Дега. Их отцу, Эдме́ Тибюрсу Моризо, посчастливилось жениться на богатой женщине. Он изучал архитектуру в Школе изящных искусств и стал соучредителем архитектурного журнала, однако предприятие рухнуло, а партнеры подставили его, оставив в долгах. Не имея возможности заплатить, он бежал из Франции в Грецию. Когда, вернувшись, он встретил Корнели[53] (будущую мадам Моризо), всем его юридическим и финансовым трудностям пришел конец – Корнели (которой было шестнадцать лет, когда они поженились) была дочерью директора Министерства финансов. Умеренный консерватор, Тибюрс, тем не менее обладал довольно современными взглядами и был человеком принципиальным и прагматичным. Он поддержал конституционную монархию «короля-гражданина» Луи-Филиппа. За время его правления Тибюрс Моризо сделал карьеру на государственной службе в провинции и в конце концов стал префектом целого регионального департамента (департамента Шер. – Прим. пер.). Однако после отречения Луи-Филиппа от престола в ходе революции 1848 года Тибюрс потерял должность. Берте в то время было семь лет, Эдме – девять, а Ив – десять. Благодаря вмешательству тестя Тибюрс Моризо получил новую должность – в департаменте Кальвадос. Однако вскоре, когда Луи-Наполеон, ставший вскоре называть себя Наполеоном III, захватил власть в результате переворота в конце 1851 года, он был снова уволен. После этого Моризо-старшему так и не удалось восстановить свою карьеру, скомпрометированную его связями с прежним режимом. Он был вызван в Париж, где ему была назначена не облеченная властью должность судебного советника аудиторской конторы.

Это случилось летом 1852 года. Благодаря семье Корнели Моризо не нужно было чрезмерно беспокоиться о деньгах. Не слишком это волновало и саму Корнели. Она стала энергичной хозяйкой, известной своими вечерними салонами, которые устраивались по вторникам в семейной резиденции Моризо в Пасси. За трапезой следовали музыкальные и театрализованные представления и салонные игры. Все, кто приходил в дом, замечали, что самым большим увлечением дочерей семейства была живопись. В конце 1866 года Ив, старшая сестра, вышла замуж за налогового инспектора Теодора Гобийяра. Тот был офицером и потерял руку, сражаясь в недавней кампании Наполеона III в Мексике. Через год после свадьбы Ив родила первую дочь, а когда малышке исполнился год, Гобийяра перевели с бретонского побережья в Миранд, на юго-западе Франции.

Отъезд Ив сильнее, чем когда-либо прежде, сблизил Берту с Эдмой. Но теперь Эдма тоже вышла замуж, и Берта осталась в родительском доме одна.

Салон 1869 года был первым за шесть лет, на котором ни одна из сестер Моризо не выставляла свои собственные работы. Вместо этого Берта должна была появиться в качестве модели на картине Эдуарда Мане. Вероятность провала была высока: картины, которые Мане представлял на Салоне, всегда вызывали споры. Дело было не только в том, что его манера письма казалась традиционалистам оскорбительно небрежной. Мане играл в умопомрачительные игры с историей искусства, пренебрегая благочестием и почтительностью в пользу лукавых намеков и дерзких инсинуаций. «Балкон» – оммаж «Махам на балконе» Гойи с темноглазой Бертой в главной роли – можно было легко интерпретировать так же, как и «Олимпию», которая воспринималась как образ современной куртизанки. В конце концов, махи Гойи были женщинами свободных нравов. Даже если Берта не понимала этого, когда соглашалась позировать Эдуарду, но теперь эта аллюзия была ей ясна. В самой картине, впрочем, не было ничего откровенно непристойного – это и правда был просто реверанс в сторону Гойи. И все же никогда нельзя предвидеть, как отреагирует публика.

В 1849 году Парижский салон был перенесен из Квадратной гостиной Лувра[54] во дворец Тюильри[55]. Теперь же он проходил в Восьмом округе, во Дворце промышленности[56]: от дома Моризо в Шестнадцатом округе туда можно было добраться по правому берегу Сены пешком всего за полчаса. Дворец промышленности, возведенный по желанию Наполеона III в качестве главного павильона Всемирной выставки (1855), был призван соперничать с лондонским Хрустальным дворцом – и даже превзойти его. Металлический каркас был обшит снаружи каменной кладкой, а до нелепого огромный интерьер дворца освещался естественным светом, проникавшим через сводчатую крышу из стекла и чугуна. Почти все жаловались на то, насколько непригодны эти помещения для демонстрации произведений искусства. Вентиляция была плохой, освещение в рядах галерей по обе стороны от главного зала – электрическим и резким. Были предприняты попытки улучшить ситуацию, изменив планировку, но по сравнению с величественным Лувром, где салон проходил прежде, новое пространство казалось пропитанным вульгарным духом меркантильности.

Посетители Салона выстраивались в очередь ранним утром, так что к девяти часам у касс уже теснились толпы. Внутри, если подняться по гигантской лестнице и посмотреть вниз, можно было увидеть множество скульптур на пьедесталах и постаментах, а также кафе, где, по словам писателя, художника и коллекционера Жака-Эмиля Бланша[57], «будущие враги братались за бутербродом и бокалом пива». Там продавались ветчина, сыр и паштет. Люди курили сигары и ели щербет. «Торговцы, – писал искусствовед Анри Луаретт[58], – проникли