Париж в руинах: любовь, война и рождение импрессионизма - Себастьян Сми

Галереи были организованы в алфавитном порядке, по фамилии художника. Поэтому Берта, чей глазной недуг отступил к открытию Салона, попыталась было направиться напрямую в зал художников на букву М – в этом году, чтобы посмотреть на работу Мане, а не Моризо. Но по пути ей и сопровождавшей ее матери пришлось преодолеть несколько препятствий. «Первое, что мы увидели, поднимаясь по большой лестнице, – писала она Эдме 2 мая – в день открытия, – была картина Пюви»[60].

Под «Пюви» имелся в виду Пьер Пюви де Шаванн. В ту пору сорокачетырехлетний художник уже был довольно знаменит и в основном писал масштабные неоклассические и «аркадийские» панно в приглушенных тонах. Он недолго обучался у Делакруа, а затем в мастерской Тома́ Кутюра – учителя Мане. Трудолюбивый, политически консервативный, немного скучный, но тем не менее оригинальный и влиятельный художник, Пюви был частым гостем у Моризо. Он активно ухаживал за Бертой, хотя его личная ситуация на тот момент выглядела весьма щекотливой. Уже более десяти лет он был близок с румынской принцессой Марией Кантакузен (Кантакузина, Кантакузино), которая официально все еще была замужем за своим двоюродным братом (министром в румынском правительстве), хотя они давно расстались. Принцессу связывали непродолжительные романтические отношения с художником Теодором Шассерио; именно в его мастерской она и познакомилась с Пюви, уговорившим ее позднее позировать для него. Никто не был в курсе точной природы их отношений – поговаривали, что близость между ними не носила сексуального характера[61].

Поднимаясь по ступеням Дворца промышленности, Берта не увидела самого Пюви, однако столкнулась с другим своим амурным интересом – на этот раз из прошлого. Его звали Жакмар. Он стоял перед большой картиной Пюви и, казалось, любовался ею. Но, как иронично писала Берта Эдме: «Моя персона вызвала у него куда меньше восхищения. Нет ничего хуже бывшего поклонника. Поэтому он очень быстро меня оставил»[62]. Свой рассказ она специально составила так, чтобы заинтересовать Эдму и прежде всего развлечь ее. Это многое говорит о характере Берты – прежде всего о том, насколько яркой и энергичной она была. Она осознавала свое влияние на других, была уверена в собственной красоте, бесстрашна в своих суждениях и чутко реагировала на все светские тонкости. Она не обладала ни буйным самолюбием, ни склонностью к самообману.

Следующим, с кем она столкнулась, был Каролюс Дюран[63], художник из круга Мане, с женой. Берта писала (впрочем, более ничего не объясняя), что, увидев их с матерью, он «сильно покраснел. Я пожала ему руку, но он в ответ ни проронил ни слова. Его жена – высокая и красивая женщина. Он выставляет ее портрет, который, я думаю, будет иметь успех, несмотря на то что он довольно вульгарен. Не сказать, что он совсем ужасен, однако я нахожу его вычурным и плоским»[64].

Когда Берта наконец добралась до зала на букву М – он был огорожен временными перегородками, которые смотрелись несколько нелепо под высоким стеклянным потолком, – Эдуард уже был там. Он был «в сбившейся шляпе» и при ярком естественном свете выглядел несколько растерянным. «Он просил меня пойти взглянуть на его вещи, потому что сам боялся показаться», – писала она. Берта неделями наблюдала за работой Эдуарда в его мастерской. Кроме того, они виделись каждую неделю в салонах, устраиваемых ее родителями, в салоне отца Дега по понедельникам, в доме Альфреда Стивенса по средам и в доме Эдуарда и его матери по четвергам. Но теперь Берта будто видела его в новом свете и, по ее собственному признанию, была очарована. «Я никогда не видела у него такого взволнованного лица», – писала она сестре. Он «смеялся нервным смехом, то говоря, что его картина никуда не годится, то уверяя, что она будет иметь успех. Я, право, нахожу его очаровательным человеком, – заключила она, – и он мне бесконечно нравится»[65].

Еще более пленительным было изображение Берты на картине. Вот она, на стенах Салона, открытая каждому взору. Она не вполне понимала, что чувствует по этому поводу. «В “Балконе” я получилась скорее странной, чем некрасивой», – писала она. Между тем чувственные аллюзии грозили вырваться наружу: «среди любопытных, – пишет Берта, – уже распространился эпитет “роковой женщины”»[66]. Берте было бы неловко смотреть слишком долго, поэтому она отправилась на поиски Фантен-Латура, чьи полотна были выставлены вместе с работами прочих художников на букву Ф. Его «незначительный эскиз, – писала она в тот вечер, – был повешен невероятно высоко и выглядел крайне сиротливо. В конце концов я отыскала самого Фантена, но он тут же исчез, прежде чем я успела сказать хоть слово о его работе. Я не знаю, избегал ли он меня или сознавал никчемность своей работы. Я не могу поверить, что это тот же человек, которым мы так восхищались в прошлом году».

Это было довольно жесткое высказывание, однако дело было в том, что с недавнего времени Фантен-Латур упал в глазах сестер Моризо. За полтора года до того, на обеде у семьи Мане, все молодые люди говорили об Эдме, которая на тот момент еще не была помолвлена. Фантен тогда поделился, что никогда не видел столь поразительной красоты. Когда же Эдуард посоветовал ему сделать предложение Эдме, он ответил, будто наслышан, что она не хочет выходить замуж. Что ж – теперь Эдма была замужем и больше не рисовала.

Фантен же увлекся другой художницей, Викторией Дюбур, с которой познакомился в Лувре. Вскоре они обручились (хотя между этим событием и свадьбой прошло еще почти десять лет). Кроме того, Дега провел несколько месяцев, работая над портретом Дюбур. Она была не так красива, как любая из сестер Моризо; да и сам Дега даже не пытался приукрасить ее внешность. Он изобразил Викторию в бесформенном коричневом халате; на портрете она сидит на неудобном стуле с высокой спинкой, наклонившись вперед и сцепив руки на коленях. И все же взгляд ее больших глаз был умен и пронзителен, так что в написанном Дега портрете осязаемо чувствовалось уважение. Ваза с сиренью на каминной полке рядом с Викторией отдавала дань ее профессии – она, как и Фантен, писала цветочные натюрморты, – а обнаженные руки, заметно покрасневшие и даже грубые на вид, красноречиво говорили о том, что их обладательница привыкла работать и, если выразиться точнее, «была товарищем по ремеслу».

Столь прямолинейная оценка Дюбур как художницы со стороны Дега вполне могла вызвать у Берты легкое содрогание – в конце концов, Эдуард совсем недавно изобразил саму Берту не как художницу, а как красавицу и модницу, фантазию