Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

У тетушки была дочь, примерно моих лет. Я нарядился в ее одежду, и тетушка, увидев меня, нашла, что я восхитительно выгляжу в женском наряде и что в таком виде мне суждено прославиться на весь свет. Я вернулся домой и пожил недолго у батюшки с матушкой, одеваясь уже в мужское платье. Я нередко посещал тетушку, она и моя кузина наконец-то смогли послушать рассказы про мои похождения. Особенно смеялись они над тем, как я ловко добирался до денег.

Мне вновь удалось завоевать родительское доверие, моя дорогая матушка относилась ко мне с особенной нежностью. Но моя роковая звезда не позволила мне долго наслаждаться этой благодатью. Бродяга по натуре, я не был создан для покоя.

В моем тайнике еще оставались деньги, поэтому жизнь я вел праздную и развеселую. Я беспрестанно раскрывал свою мошну, когда отправлялся на танцы или предавался иным удовольствиям. Люди перешептывались:

– У одних денег куры не клюют, а другие жалкие гроши по́том и кровью добывают.

Бывало, порядочно набравшись, они бросали мне колкости:

– Ваше высокоблагородие, господин патрон, просветите нас, темных, каково это путешествовать в колодке и наручниках?

Про себя я решил: с меня довольно, чем бы это ни кончилось – долго терпеть их издевки я не смогу. Работать мне тоже было не по нутру. Все же на этот раз я прожил дома больше года, однако вновь меня потянуло переодеться в женское платье и исполнить лучшую роль в своей жизни, когда денежки сами поплывут ко мне в руки. Нашлись товарищи, которые раздобыли мне великолепные женские наряды. Волос я не стриг, и они успели отрасти длинные, как у женщины. Все складывалось как нельзя лучше: я даже добыл себе фальшивые рекомендации, аттестовавшие меня как экономку.

В своем умении стряпать я уже нимало не сомневался, а теперь еще мог со знанием дела вести богатый господский дом. Я нанял крестьянина, который взялся отвезти меня в Арбугу, набрал с собой множество дорогих мелочей, которые могли мне пригодиться. Одежду и золотые безделушки я заранее отдал тому же извозчику, поскольку вполне ему доверял.

Как-то вечером, когда все в доме спали глубоким сном, я взял свою поклажу и едва слышным шепотом попрощался с родителями, братьями и сестрами:

– Прощай, благословенный дом, где я впервые увидел божий свет!

Внутреннее чувство подсказывало мне, что никогда больше не придется мне так же безмятежно взирать на свое семейное гнездо.

Я отправился домой к своему другу-извозчику, переоделся, раскалил щипцы для волос и накрутил себе локоны. Мужское платье свое отдал хозяину, однако посоветовал ему кое-что в нем изменить, прежде чем он станет носить его. Пожитки мои мы уложили в повозку и тронулись в путь.

По приезде в Арбугу я нанял себе комнату, щедро расплатился со своим возницей, и он поехал домой. А я договорился со шкипером, который взялся переправить меня в Стокгольм с моим скарбом.

В столице я поселился в меблированной комнате у одной вдовы. Уведомить о своем прибытии я отправился в полицию сам. В полицейском участке случился тот же полицейский, что препровождал меня в крепость Эребру. Он учтиво приветствовал меня, и я столь же любезно ему ответил. Судя по всему, умением разбираться в людях он не отличался – ему застил глаза вид моего дорогого наряда, в то время как честность и бедность не могли бы вызвать у него ничего, кроме презрения.

Я свел знакомство с почтенными дамами и мамзелями; учился танцевать, шить и овладевал другими женскими умениями; мне даже удалось проникнуть на королевскую кухню, где я смог овладеть секретами приготовления изысканных кушаний. Все это я делал с мыслью о том, что, если вновь придется сменить женский наряд на присущий мне мужской, я бы смог найти место повара у каких-нибудь важных господ.

Мои занятия по большей части состояли из танцев и шитья, а в остальном я, насколько мог, предавался всяческим увеселениям.

Недостатка в услужливых друзьях у меня тоже не было, особенно если учесть, что они вольготно и весело жили за мой счет. Весной я решил податься обратно в родные места. Гардероб у меня был превосходный, с иголочки, но деньги мои начинали таять. Как-то в фойе оперы достал я свой кошелек, а там осталось от силы семьдесят риксдалеров. Мне, конечно, удалось украсть двое часов, но это была капля в море.

Теперь, забрав у подмастерья кузнеца связку заказанных ему отмычек, я пустился в новое странствие. Вдова, хозяйка меблированной комнаты, получила свою плату сполна. Вещи были собраны, у Паккарторгет я взял извозчика и весь следующий день провел в пути, следуя на юг с остановкой на постоялом дворе в Фиттье. Потом я проехал через Сёдертелье, Мариефред, Стренгнес и далее в Арбугу, где ненадолго задержался передохнуть.

Покинув Арбугу, я останавливался несколько раз купить молока. Все дивились, откуда в их захолустье взялась столь расфуфыренная мамзель. Наконец добрался я до двора своего извозчика, того, что подвозил меня, когда я уезжал в Стокгольм. Он хорошо меня принял. Я пробыл у него несколько дней, потом он отвез меня на ярмарку, где мне удалось сбыть мое серебро.

Тут-то и пригодились новенькие отмычки. Я проник в комнату, где лежал и крепко спал торговец из Буроса. Его кошелек перекочевал прямиком ко мне в карман. Внутри оказалось около пятисот риксдалеров – хороший улов. Я накупил себе украшений и принарядился, как мог, чтобы не стыдно было показаться на люди в тех краях, куда слава обо мне еще не дошла.

После я поехал в родную деревню все с тем же крестьянином, навещая по дороге старых друзей, знакомых и даже тетушку; явиться на глаза родителям я не решился. Все, кто меня видел, восхищались, сколь неотразим и прекрасен я в женском наряде. Почти шесть недель провел я недалеко от дома, а потом меня снова потянуло побродить по белому свету. Стокгольм манил меня, и я решил наведаться туда еще раз.