Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

одетого в прекрасные наряды барышень, глаз нельзя было отвести. Майю потешало, что у нее появился такой двуликий друг. Я еле сдерживал смех, когда во время прогулки мимо дома моих родителей наши работники почтительно снимали шапки при виде важной незнакомки. Мой маскарад так удался, что ни отец, ни мать не узнавали меня. Я настолько осмелел, что отправился вместе с Майей в церковь. Люди осаждали ее вопросами, кто эта нездешняя нарядная дама, что пришла вместе с ней. Майя отвечала:

– Мамзель из прихода Линде.

Припасы в доме торпаря таяли. Денег я не умел беречь; однажды и они должны были подойти к концу. Мы с Майей решили двинуться в поход за провиантом в усадьбу самого богатого горнозаводчика в округе. Ради такого предприятия от наряда важной дамы пришлось отказаться и облачиться в кафтан Майиного отца, а также вооружиться заряженными пистолетами. Их я тоже прихватил из дома барышень.

Торпарь запряг лошадь, и в полночь мы выехали со двора. Кладовая горнозаводчика располагалась довольно высоко над землей, но нам удалось вынуть половую доску, и я забрался внутрь, запалил огонь и начал передавать вниз говядину и свинину, сыр и масло, копченую колбасу и прочее. Водки я так и не нашел (видать, общество трезвости тут исстари), зато взамен взял мешок муки, и нам еле удалось пропихнуть его сквозь щель в полу. Мы до того нагрузили повозку, что лошадь едва могла сдвинуть ее с места. Таким образом, обеспечив себя в избытке провизией, мы пустились в обратный путь.

Съестные припасы в доме торпаря были благополучно пополнены. Теперь торп походил на крепость, готовую к длительной осаде.

Я был не робкого десятка и каждый день сам проводил рекогносцировку на местности. Лишь только убедившись в полном отсутствии засады, отправлялся на зимние ярмарки. В одну из таких поездок меня пригласил к себе на постоялый двор золотых дел мастер, он осыпал меня самыми пылкими знаками внимания и показывал все свои сокровища: золотые безделушки и драгоценности. Вещицы мне очень нравились, но делить с ним постель мне не хотелось вовсе. Стараясь добиться моего расположения, он откупоривал одну бутылку вина за другой, но, когда его гостья твердо заявила, что будет спать одна на единственном в комнате диване, а в ином случае поднимет крик и будет громко звать на помощь, он от меня отступился.

Я дождался, чтобы он крепко уснул, тихонько проскользнул мимо его ложа, устроенного прямо на полу, взял его кошелек и даже подержал в руках ключ от его шкатулки с драгоценностями, но обобрать этого простофилю дочиста у меня рука не поднялась. Я прокрался к лестнице, спустился в сад, но выйти из него оказалось не так-то просто. Я пытался найти хоть какую-то лазейку, но все было тщетно. У меня даже мелькнула малодушная мысль подняться наверх и вернуть кошелек на место. Погруженный в эти размышления, я заметил пешню, схватил ее, разворотил камни под воротами, выбрался вон и отряхнул прах постоялого двора от ног своих.

В кошельке, помимо золотой цепочки, оказалось пятьсот риксдалеров всех денег. Путь я продолжил со всею поспешностью: уже занимался день и за спиной у меня слышались громкие голоса. Как я узнал после, золотых дел мастер не обнаружил утром кошелька и разослал поимщиков во все стороны. А поскольку шел снег и голоса слышались совсем близко, я сообразил свернуть с дороги и перемахнуть через изгородь, за которой моих следов было уже не разглядеть. Укрытием мне стал большой валун – не лучшее прибежище. Валил густой снег, и я продрог до костей. Но это не помешало мне уснуть прямо на снегу, а когда я проснулся, оказалось, что меня с головой замело снегом. Моя снежная постель хранила тепло, как перина. Я ждал темноты, чтобы продолжить путь.

С наступлением вечера я тронулся дальше, и мне несказанно повезло: возле знакомого трактира стояла лошадь, запряженная в сани. Не мешкая, я позаимствовал и то и другое вместе с оставленным в санях суконным кафтаном. Развернув сани, я вытянул хорошенько лошадь пару раз кнутом, отблагодарив за то, что так вовремя попалась мне под руку.

Я благополучно добрался до нашего торпа. Майи дома не было, она вернулась лишь несколько дней спустя. Моя подруга бродила по ярмарке и искала меня. Все в городе судачили про украденные деньги и про некую женщину. Майя испугалась, что больше никогда меня не увидит, и, найдя меня дома, была несказанно счастлива. Мы обнялись, как брат с сестрой после долгой разлуки.

Всю зиму я осваивал женские занятия. Мне пришло в голову отправиться весной в Стокгольм и наняться экономкой. С этой целью я обзавелся множеством красивых нарядов, приличествующих даме, привычной к хорошему обществу. У меня, правда, не было ни одного рекомендательного письма. Майя сумела разрешить это затруднение: знакомый солдат написал на красивом отпускном листке похвальный отзыв на ее имя и добавил метрику от пастора.

И вот наступил день моего отъезда. Я сложил свои пожитки и тронулся в путь. Вроде как экономка с безупречной репутацией отправилась искать места в Стокгольм. Поблагодарив за гостеприимство торпаря и его семью (хотя, к слову сказать, они всю зиму жили за мой счет), я сверх всего оставил им десять риксдалеров за оказанные мне услуги. Прощание наше было самым сердечным. Майя проводила меня до Арбуги. Старик, ее отец, довез меня до ближайшего постоялого двора, откуда мне предстояло следовать дальше уже на наемных лошадях. Майю принимали за мою служанку, потому что она обращалась ко мне не иначе, как «ваша милость». Никогда в жизни мне не оказывали таких почестей. Все извозчики, приветствуя меня, снимали шапки и получали в ответ щедрые чаевые. Нельзя сказать, чтобы я вовсе не чванился своим богатством, иные люди были бы на моем месте куда скромнее.

Дальше наш путь лежал в Феллингсбру. Извозчик высадил меня у двора небогатого крестьянина, с каковым крестьянином я уговорился, чтобы отвез нас с утра на своих лошадях несколько миль далее[3], а пока решили заночевать у него. После обеда я прогуливался по его маленькому саду, что граничил с садом квартального надзирателя. Когда я гулял, господин квартальный надзиратель собственной персоной вышел из дома в сад проверить свои цветы. Он