Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

глянул в соседний сад, увидел меня и, как он впоследствии мне признался, с первого же взгляда настолько потерял голову, что подошел к забору и не мог глаз от меня отвести. Наконец квартальный набрался смелости и спросил имя прекрасной незнакомки. Незнакомка ответила, что происходит из хорошей семьи, но родители ее умерли, а она, оставшись без их поддержки, служит экономкой и сейчас направляется в Стокгольм на поиски более выгодного места. Квартальный еще более осмелел и спросил, не возьмется ли мамзель управлять его домом, ему нужен человек, на которого можно положиться, так как сам он часто бывает в разъездах и ему не на кого оставлять хозяйство. Я ответил, что моя поездка в столицу – дело решенное, ибо рассчитываю, что столичные господа положат мне жалованье повыше, а хлопот будет поменьше, чем в сельской усадьбе, где надо работать не покладая рук. В конце концов он сказал, что ему не важно, платить червонцем больше или червонцем меньше, в подчинении у меня будут четыре служанки, мне останется только приказы раздавать. Тут он узнал, что со мной едет Майя, расстаться с которой мне никак нельзя, тем более что ее родители взяли с меня слово глаз с нее не спускать, а посему бросить невинное дитя на произвол судьбы я права не имею, из чего следовало, что, если он хочет заполучить в дом опытную экономку, ему придется нанять служанкой и Майю. Он мое условие принял и посулил достойное вознаграждение. Майя могла остаться при мне, что отвечало и ее, и моему желанию. От господина квартального требовалось обеспечить нам обеим стол и жалованье, при этом единственной обязанностью Майи будет обслуживать свою госпожу.

Я отвел Майю в сторону и спросил, довольна ли она такой договоренностью. Майя чистосердечно заверила меня, что ни о чем ином, кроме как находиться рядом со мной, она и не мечтает. Единственное, что ее беспокоило, – это отсутствие у нее рекомендаций.

– Тебе-то хорошо, – сказала она. – Для тебя я бумаги выправила честь по чести, а мне, горемычной, как быть?

Я успокоил ее и научил, что отвечать, когда у нее спросят рекомендации.

– Ты пообещай тотчас их принести, а потом расплачься и скажи, что дорогой их потеряла. А я поручусь за тебя и за твою благонадежность.

Потом я обрисовал ей наше положение.

– Я прослежу, чтобы тебе платили приличное жалованье, но рассчитываю на безусловную преданность с твоей стороны, если паче чаяния выдашь меня, худо будет нам обоим. Зато со временем, может статься, обстоятельства позволят мне обнаружить мою мужскую природу и соединиться с тобой в законном супружестве, чтобы дальше жить покойно и счастливо.

Майя обняла меня и поклялась служить мне верой и правдой, а также хранить молчание.

Далее мы последовали за квартальным в его дом. Перво-наперво он отменно накормил нас, потом разговор зашел о жалованье. Мамзель поведала, что на прежнем месте ей платили сто риксдалеров, не считая дорогих подарков на праздники, а посему на меньшее она не согласится. Что до Майи, ей платили двадцать пять риксдалеров в год. Эта сумма показалась ему, однако, непомерной, мол, в здешних краях никто прислуге столько не платит. Сотню риксдалеров мамзель будет получать сполна, но платить Майе больше шестнадцати риксдалеров он наотрез отказался. Когда дело это было улажено, он перешел к предмету деликатного свойства, что можно было расценить как сватовство: дескать, мне можно и должно было почитать его добро как свое собственное и посему делить с ним все хозяйственные заботы. В своем воображении он уже нашел спутницу жизни – утешительницу и опору в трудную минуту. На мои недоуменные вопросы, как он, мужчина в расцвете лет, до сих пор не обзавелся женой, он объяснил, что лишь недавно навел порядок в своем доме, наладил хозяйство и теперь наконец готов взять в жены достойную его особы спутницу.

Он провел меня по всем покоям. Везде царил порядок. Комнаты были обставлены красивой мебелью. Да и на всем чувствовалось прикосновение заботливой руки рачительного хозяина. Будь я особа другого пола, на меня его предложение жениться произвело бы самое благоприятное впечатление; однако дела обстояли не совсем так, как виделось квартальному надзирателю. А что до пресловутых бумаг, то он их и не спросил вовсе, любовь ко мне настолько затмила ему разум, что до подобных пустяков ему и дела не было.

Наши вещи предстояло перенести из дома крестьянина, у которого мы останавливались. Когда я известил хозяев, что нанялся к их соседу, квартальному надзирателю, экономкой, а Майя станет прислуживать там же на кухне, жена крестьянина всплеснула руками.

– Бог ты мой! О чем только мамзель думала, нанимаясь к такому скряге, он лишнего куска для прислуги жалеет! – воскликнула она. – У него никто не задерживается дольше полугода. Одна мамзель удостоилась чести вести у него хозяйство аж несколько лет. Хозяин соблазнил ее, обещал жениться. А теперь прелести ее поувяли, и он, видать, надумал от нее избавиться. Бьюсь об заклад, если мамзель останется у него хотя бы на год, то окажется с прибытком, как и прежняя.

Я рассмеялся:

– Не на такую напали! А что до его жадности, так я тоже не лыком шита, враз отобью охоту скаредничать. Придется господину квартальному надзирателю смириться с тем, что пока домом распоряжаюсь я, его слуги будут есть досыта.

Тут явился малый с лошадью, посланный за мной квартальным. Мы погрузили мои вещи, и, хотя дом квартального был совсем рядом, я оценил щедрость хозяина, предоставившего мне лошадь с повозкой.

Квартальный встретил меня и проводил в нарядную комнату, объявив, что отныне та в полном моем распоряжении. Майя разместилась на кухне, вместе с другими служанками.

Вечером в мою комнату явилась бледная женщина и стала накрывать на стол. Ее лицо еще хранило следы красоты, но выглядела она замкнутой и хмурой, когда с притворной любезностью пожелала мне счастливого новоселья. Я спросил, работает ли и она тоже в этом доме.

– Работала, – ответила она. – Завтра я должна покинуть усадьбу и ее бесчестного хозяина, который отнял у меня невинность и загубил мою жизнь.

При этих словах вошел квартальный и прервал нашу беседу. Он велел женщине поторопиться, и угощение немедленно внесли, ибо уже совсем свечерело.

Мы были одни за столом, и разговор по большей части касался дел любовных. По окончании трапезы бессовестный квартальный сорвал у экономки поцелуй. Пришлось бросить