Слушая трио Ганелина. Русский триптих - Стив Дэй

CD «Encores». Подписи к частям диптиха гласят: «Мы любим трио Ганелина» и «Трио Ганелина любит нас». «Любовь» — очень оптимистичное слово, несущее положительные чувства и эмоции. Слово «нравится» подходит близко в слову «любовь», но между ними глубокий океан. Наверное, есть более легкий способ понять разницу между словами «мне нравится» и «я люблю». Нравиться = получать искренние аплодисменты, нам понравилось. Любовь = шквал аплодисментов, требующих, чтобы музыканты вернулись на сцену и играли ЕЩЕ!!! Настоящий бис. «Мы любим трио Ганелина» — значит вернитесь на сцену и… что? Сыграть то же самое снова? Невозможно: как ГТЧ воспроизведет версию «Ancora Da Capo», уже закончив ее? Сыграть еще? Трио Ганелина разрешают эту дилемму, обращаясь к импровизации в пределах композиции. Ну что же, стандартная практика сыграть американский стандарт. По сути дела, настолько стандартная, что я не могу не чувствовать, как Ганелин, Тарасов и Чекасин подшучивают над безобидной джазовой привычкой. Это трио ни в коем случае не стандартное. Они играют абстрактные портреты, но в них и близко нет стандартов. Возьмите любую из этих тем — «Summertime» или «Mack The Knife» — и расширьте границы, не играйте то, что известно. Играйте то, что могло бы быть. Используйте компоненты, откиньте существенную часть темы и импровизируйте; сократите, сожмите, разденьте догола. Это уже не «Summertime», это трио Ганелина. «Трио Ганелина любит нас» — да, потому что именно аудитория поставила музыкальный процесс с ног на голову, она требует еще и кое-что получает. Импровизировать на тему «Summertime» — не то же самое, что разливать новое вино в старые бутылки, это структура «Ancora Da Capo».

* * *

Чтобы понять, как трио Ганелина компонует импровизацию, я решил сосредоточиться на «Vide». Я выбрал эту сюиту почти наугад, потому что принцип компровизации прослеживается во всех главных работах трио Ганелина. Они играли «Vide» в Москве в августе 1981 года. Сначала эта запись вышла на виниле, где каждая сторона являлась частью названия: первая сторона была обозначена «VI», вторая — «DE». Обе стороны образуют название «Vide». В переводе с латыни «vide» значит «смотри»; одно слово объясняет происходящее. Впервые я услышал эту запись, когда она была выпущена как часть «Golden Years of the Soviet New Jazz. Volume IV». Лео Фейгин однажды сказал мне, что «Vide» его любимая запись. Мне особенно нравится, как это классическое произведение ГТЧ держится на роли, которую играет Владимир Тарасов, но об этом немного позже.

А пока этот сорокаминутный шедевр не получил такого внимания, которое выпало на долю «Catalogue» или «Ancora Da Capo». Контекст здесь не особенно важен — московский концерт русской группы для русской аудитории. Внимание сосредоточено на композиции: трио играет в столице России; первый опыт выступления в Западном Берлине уже позади, и этот концерт не будет освещаться в западной печати. В то время никто не мог предположить, что запись выйдет за пределами России — виниловый альбом будет издан только через два года. Про «Vide» можно сказать, что эта работа поистине лишена какой бы то ни было подделки. Музыканты думают только о том, что́ играется, а не о том, где играется. «Vide» как композиция представлена здесь особой аудитории, которая пришла послушать свою группу. Тем не менее «Vide» имеет специфическую структуру. Для своих русских сограждан Ганелин, Тарасов и Чекасин припасли нечто особенное.

Первые несколько тактов оставлены Вячеславу Ганелину. Он начинает играть, как будто великий Билл Эванс нашептывает ему на ухо. Позднее в этой книге мы вернемся к связи с Биллом Эвансом, а пока достаточно упомянуть его имя. Слава Ганелин придает форму началу медленно, со всей деликатностью, на которую способен. «Vide» не брызжет энергией и не торопится; это драма, которая проявляется постепенно, поначалу в виде баллады, затуманивающей ее суть. В этот момент пьесу с легкостью можно счесть сравнительно стандартной — структурное джазовое выступление выдающегося пианиста. Там есть аккорды; мелодические линии возникают и растворяются, контрапункт лежит почти на поверхности. Звуки рояля окружены коктейльной элегантностью; они отвечают на собственные вопросы, сглаживают резкие углы и пока не готовы вылиться в абстракцию.

Доказательство авторства поступает от Владимира Тарасова; он входит колокольчиками. Они напоминают шепот духов: едва различимое шуршание. Их звук можно назвать фирменным знаком трио Ганелина: даже здесь, когда все только начинается, окутанные звуками, которые у других групп стали бы «доморощенным стандартом», участники ГТЧ развивают мелодическую линию гораздо дальше всего лишь благодаря манипуляциям колокольчиков. Это авансцена и задник. На четвертой минуте в дело вступают саксофоны Чекасина; они воспроизводят звуки, пушистые как облака.

Эти звуки проникают в уши и содержат намек на восприятие иного рода: роса выпадает ранним утром и высыхает в дневную жару. То, что играют музыканты, не соответствует ожиданиям: «Vide» меняет направление без пронзительных криков. Но истинному авангарду не обязательно кричать во весь голос. Однако «Vide» — не традиционная мелодия со структурой ААВА (строфа 1, строфа 2, мост, строфа 3), скорее тема превратилась в поток музыки, который медленно льется из (старой) бутылки. Композиция с легкостью могла бы пойти по другому пути. Трио удерживает песенный формат, и если бы они не стояли у самого края пропасти, вступление Ганелина могло бы стать утонченной, прекрасно-интроспективной джазовой балладой… но тут он прекращает играть и оставляет Чекасина и, что более важно в этот момент, Тарасова вести композицию в новое русло. Ударные продолжают, точно на цыпочках: колокольчики, говорящий барабан, удары по металлу. Забудьте о том, что это соло на перкуссии. С каждым ударом Владимир Тарасов выстраивает свежую композицию, которая переносит «Vide» в новое звуковое поле. Саксофоны вступают смесью мелодии и движения — как полет мухи, как звук тишины, испускаемый голосом гигантов. Чека-син мудрец, он замер. А Владимир Тарасов полон решимости двигаться вперед — он выдает дробь и стучит по ободу барабана, приглушая удары пальцами. Играет будто на ощупь с закрытыми глазами.

Начинает звучать электроника Ганелина, вспыхивает флейта Чекасина, а тарелки Тарасова вибрируют сотнями звуков. По мере того как «Vide» обретает форму в течение этих пятнадцати минут, мы приходим к разговору, основанному на палочках и молоточках. Трещотка и барабан, а затем пульсация; звенят туго натянутые том-томы; соло на ударных начинает раскрываться, постепенно создавая волны. Раздается щелчок. Большой барабан выписывает четырехтактную фигуру, еще, еще и еще, а Чекасин заводит лукавую мелодию, повторяя ее, как припев. Исполни он ее на электрогитаре, это был бы рок-н-ролл, но в руках у него саксофон, поэтому результат больше напоминает фирменное звучание «Blue Note». Признайте: трио